1931 - 2015

Сердечная недостаточность...

Юрий Норштейн:

— Прошу не рассматривать мои слова как политические  лозунги, призывы… Речь не о том…  Речь о человечности, нормальной порядочности - самых дефицитных, утраченных  понятий  в нашем обществе. И прежде всего это касается верхних эшелонов власти, начиная с президента, премьера, сановных чиновников. Всех тех, для кого власть оказалась опасным событием судьбы, когда человек теряет чувство жизни.  Любой психолог скажет об этой опасности, угрозе для душевного здоровья, особенно, если испытание властью продолжается долго.
Мое краткое выступление было реакцией на слова доктора Рошаля о том, что стране не хватает 120 тысяч (!) врачей – меня эта цифра поразила. И это притом, что страна невероятно богата. Отстраивается шикарная Олимпиада в Сочи, как говорят, самая дорогая в истории спорта.  При этом никто не считает, во что все эти показательные «парки», «объекты» и «поляны» обойдутся в гуманитарном смысле. А обойдутся они нам в самом деле, дорого. Не будут построены школы, больницы, центры для ученых, не будут повышены мизерные пенсии, стипендии и заплаты. Мы уже теряем  науку, культуру… в конце концов, порядочность, чувство взаимопомощи… Вслушайтесь: слова-то уже почти забытые.
Вот почему мне странна эта бурная реакция на мои, как мне кажется, обычные, нормальные слова. Странно, когда из выступления, посвященного поэтике Высоцкого, творчеству Камбуровой, людей идущих по «своей колее», вырывают одну фразу про Путина… Все это свидетельствует о нашем общем нездоровье…

1933 - 2012

Остальные части

Итигэлову исполнилось 160 лет. И он по-прежнему с нами, здесь

Лама и смерть Смерти — как небытия — нет, человек, если захочет, может победить смерть. К 10-летию возвращения Итигэлова Смысл цивилизации, если она может его иметь, для многих один: победа над смертью. Однако люди — парадокс — отказываются думать на эту тему. Наши отношения со смертью чрезвычайно запутаны и не осмыслены. К 10-летию возвращения Итигэлова В пятнадцатый день первого летнего месяца по лунному календарю 1927 года лама Даши Доржи Итигэлов в последний раз собирает учеников. Он просит прочитать для него молитву «Благопожелание уходящему». Ею помогают душе, покидающей тело, найти свой путь, свое кармическое предназначение. Ученики смущены, не могут на это решиться: ведь учитель жив. Тогда Итигэлов начинает читать молитву сам. Ламы и хувараки присоединяются. После ритуала тело Итигэлова неподвижно. Его помещают в бумхан (кедровый короб) в той же позе, в какой он медитировал и затем перестал дышать, — в позе лотоса. В местности Хухэ Зурхэн бумхан погружают под землю. В этот момент — воспоминания очевидцев зафиксированы — с неба сходит ослепительный огонь, вошедший в землю вместе с телом Итигэлова. Возможно, молния. Короб с Итигэловым подняли из земли 10 лет назад, 10 сентября 2002 года. Или, по лунному календарю, в четвертый день второго осеннего месяца. В 2012-м этот день приходится на 19 сентября, когда буддистский мир и будет праздновать возвращение Хамбо-ламы. Итигэлову исполнилось 160 лет. И он по-прежнему с нами, здесь. В его теле, не тронутом тленом, протекают физиологические процессы. Это объяснимо с буддистских позиций, но необъяснимо с естественно-научной точки зрения. Как и твердое знание в 1927 году Итигэлова о том, что он переживет смерть. Это поражает больше всего: он ни во что ее не ставил. Теперь, сидя на троне, он уложил под каменную плиту многие сугубо материалистические представления о мире: медитация ламы оказалась сильнее непреложных прежде биологических истин. Сегодняшнее существование Итигэлова не зависит от того, верим ли мы в него. Знаем ли о нем. Или, напротив, именно от того и зависит? Каждый сегодня может отправиться в Иволгинский дацан и лично встретиться с Итигэловым. Его гениальное посмертное возвращение наглядно, осязаемо и осознаваемо всяким, кто хочет понять. Вступая в парадоксальную коммуникацию с этим сверхчеловеком (постчеловеком?), мы можем просить что угодно, наши мольбы и просьбы к нему не остаются безответными — тому масса примеров. Наверняка это сила самовнушения, случайности. Но вот что еще происходит: и у него к нам есть просьбы и мольбы. Вам в ответ предлагают думать о главном — о смерти. Тело как послание. Изречение, безошибочно свидетельствующее об освобождении. Написанное монахом не для того, чтобы прославиться, а для того, чтобы самому убедиться. Тело как книга — вовсе не буддистская метафора. Это, в общем, абсолютно укладывается в русло и западной культуры, для которой Азия, Восток всегда воспринимались прежде всего как текст. В том и слабость западного восприятия, и отражение колониальных устремлений, и в то же время уважение к еще неизведанному. Сохраненное нам, для нас тело — не что иное, как страстная речь. Тело Хамбо-ламы — физический носитель информации, не имеющей физической природы, но обладающей необъяснимой пока властью над материальным миром. А на ком/на чем еще наши боги могли бы написать нам послание? Как отправить его и передать нам? Тело Итигэлова, которое каждый может увидеть, содержит в себе некое откровение, проясняющее всё иррациональным образом. В прошлом наши предки умели воспринимать такие послания. Как его прочитать современному человеку со всем его скептицизмом, как воспринять? Дворец Хамбо-ламы Ити *** Современные атеистические соображения человечества о жизни и смерти по-прежнему базируются на формулах Энгельса. Так вот, на фоне известного изречения — «Жизнь есть способ существования белковых тел, и этот способ существования состоит по своему существу в постоянном самообновлении химических составных частей этих тел» — процитирую заключение, подписанное профессором, завотделом идентификации личности Российского центра судмедэкспертизы Минздрава РФ Виктором Звягиным: «Что касается карбонатных и белковых фракций, то каких-либо различий между исследуемыми и контрольными образцами не отмечено». Исследуемый образец — телесные частицы Хамбо-ламы Итигэлова, контрольный — самого Звягина. Итигэлову к моменту исследования исполняется 152 года. Со времени его похорон проходит 77 лет, из них 75 он провел под землей и два года уже находился на ее поверхности. Опираясь на формулу Энгельса, можно однозначно утверждать: Итигэлов жив. Диалектико-материалистические представления о смерти просты и произрастают из предложения Энгельса рассматривать смерть как момент жизни: «Отрицание жизни по существу заложено в самой жизни так, что жизнь всегда мыслится в отношении к своему неизбежному результату, заключающемуся в ней постоянно в зародыше, — смерти». Вот так: жить — значит в итоге непременно умирать. Раз уж родился, то уже ничто не спасет тебя от смерти. Жизнь и смерть — две стороны одной медали, это день и ночь, добро и зло, мужчина и женщина и т.д. «Бытие есть только тогда, когда ему грозит небытие, бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие» (Достоевский). Энгельс отсылает к Гегелю, его мысли: «Жизнь, как таковая, носит внутри себя зародыш смерти». Тот же образ, кстати, у Рильке: «…прежде люди знали (а быть может, догадывались), что содержат в себе свою смерть, как содержит косточку плод. Дети носили в себе маленькую смерть, взрослые большую. Женщины ее носили в утробе, мужчины — в груди». Смерть — как вызревающая в нас личинка, кокон, смертный час всегда при нас, мы таскаем его с собой в бумажнике, у сердца. Так? Тогда что сделал с этим зародышем Итигэлов? Смерть можно рассматривать как следствие усложнения: одноклеточные практически бессмертны, и амёба — «царь горы». Смерть — расплата всем и всему, что амёбы сложнее. Разумнее, красивее, эмоциональнее. Смерть порождена эволюцией. И смерть обеспечивает развитие. Но — если оперировать биологическими терминами — принадлежит ли Итигэлов к нашему виду? Человек, помимо прочего, — это тот, кто живет и умирает, чье тело разлагается. Так что правомерен вопрос: из одних ли мы с ним первоэлементов? Если да, следовательно, границы жизни и смерти теоретически преодолимы и нами? И дело лишь в силе духа? *** Попытки постижения смерти придают зрению ту резкость, что позволяет рассмотреть глубины наших жизней. Смерть волнует каждого, но о ней не принято говорить прямо, без уловок. И сегодня общество обсуждает, кажется, всё, всех, но по-прежнему в разговорах о смерти считаются недопустимыми психологизм, точность, боль. Это табуировано. У Льва Толстого ясно видно, что неприятие смерти — не черта нашего времени (мы лишь логически продолжаем заложенное в нас предшествующими поколениями). «Смерть Ивана Ильича»: «…самый факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я». В публичном пространстве смерть — это всегда смерть другого. В личном же пространстве при мыслях о смерти царствуют страх, терзания, отчаяние и непонимание. В своей «Исповеди» Толстой мучительно и безуспешно пытался найти в жизни тот смысл, который не уничтожался бы неизбежной смертью. Итигэлов нашел, что ответить смерти? Да, у Толстого были сложные отношения с православием, но страх смерти мучает не одних «еретиков». Он знаком и «истинным» христианам, буддистам, мусульманам и т.д. Этот страх парадоксален, потому что уже тысячелетия религии пытаются примирить нас с неотвратимой смертью. Сегодняшний консюмеризм лишь усугубляет положение: многие не могут ни примириться со смертью, ни даже вспоминать ее — ведь на тот свет не затащить ни волов, ни жен, ни золото. Всё публичное пространство, все каналы, по которым к нам поступает информация, апеллируют к «успешности», красоте, здоровью, неувяданию; смерти же нет. Если она и появляется, то в ней нет достоверности, ее смысл и природа искажены: она выглядит чем угодно, только не самой собой. Это такой же суррогат, как и многое другое, чем наполнена нынешняя действительность, которая и сама выглядит ненастоящей. Речь не только о сегодняшней России. Француз Уэльбек пишет о Европе: «Мы пытаемся создать ненастоящее, легковесное человечество», «цивилизацию вечных подростков». Поэтому кризис, грозящий похоронить средний класс Европы и Америки, можно было бы считать несомненным благом — если бы хоть теплилась надежда на то, что мы сохранили способность всерьез думать о главном. *** Улан-Удэ, антураж: сумеречное небо за большими окнами, дерево, кажущееся умершим, об его ветки будто оцарапывается воздух — он здесь вечно живой, вечно в движении. В комнате котенок Дымка охотится на аквариумных рыб. Моя собеседница — родственница Хамбо-ламы Итигэлова. О главном, о победе в широком смысле над биологией, она говорит на суржике из буддистских и христианских представлений и понятий. – Капля отца выходит из головной чакры, капля крови матери выходит из пупочной чакры, и они двигаются навстречу друг другу. Встречаются в сердечной чакре, и получается взрыв, и тогда разрываются все слои наши, все оболочки. Почему вот говорят, что нельзя стоять у головы или ног умирающего — энергия пошла, в этот момент душа — то, что перерождается, — вырывается и идет по закону кармы, а тело, как ненужная одежда, остается. В этот момент нам ничем не помочь умирающему человеку. Мы можем только возжигать лампады и думать о нем, и это самое главное: лампады укажут, куда двигаться душе. Нельзя горевать, нельзя, чтобы слеза упала на умирающее тело, — ему мы ничем не поможем, но ухудшим состояние своего личного тела. Творить молитву «Благопожелание уходящему», которую читали Итигэлову, — значит помогать душе пойти по кармическому пути. Современник Итигэлова Лев Толстой, быть может, как никто, напряженно думал о смерти. Известна (от И. Грабаря, записана М. Волошиным) история, как художник Василий Суриков обошелся с классиком, повадившимся каждый день ходить к его умиравшей жене, вести с ней разговоры о душе и смерти, после которых та плакала. Когда Толстой пришел вновь, Суриков с лестницы крикнул: «Пошел вон, злой старик! Чтобы тут больше духу твоего не было!» Из «Смерти Ивана Ильича»: «И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться от этих страданий. «Как хорошо и как просто, — подумал он. — А боль? — спросил он себя. — Ее куда? Ну-ка, где ты, боль?» Он стал прислушиваться. «Да, вот она. Ну что ж, пускай боль». «А смерть? Где она?» Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было. Вместо смерти был свет». Что в реальности происходит? Возвращение в свет детства, в самые первые воспоминания, как у толстовского Ивана Ильича, как у миллионов других людей (судя по всему)? И что дальше? Шестое воплощение Итигэлова — Дхпрмапа — добился учебой и буддистскими практиками уменьшения своего тела до размеров, присущих восьмилетнему мальчику, после чего ушел на небо Даков. По воспоминаниям земляков, тело Хамбо-ламы Итигэлова в старости очень уменьшилось в размерах (сейчас он того же роста, каким был в зрелости). Незадолго до своего ухода, в 20-х годах, он — человек, разгадавший и готовый подчинить Пустоту, готовый к подвигу, — катается на детской тележке и устраивает с ребятней соревнования, кто лучше отлупит прутьями разлившиеся талые воды. Как еще мог себя вести человек, к тому времени уже, вероятно, внутренне решившийся на такое, что до него не удавалось никому из людей? Это вообще-то, говоря языком юности, «высший класс». Его старость, как и детство, не отвечают стандартам агиографии. Должно бы присутствовать ощущение взлетной полосы. Но нет, никакого пафоса, никаких приготовлений, ничего лишнего и абсолютная естественность. Меня, как и многих других паломников к Итигэлову, внезапно настигало острое ощущение собственного — не чужого — детства; это, наверное, самое искреннее из сохраненного в нас, самое настоящее, с возрастом такие минуты возвращения к себе маленькому начинаешь ценить как самые дорогие, они увеличивают в мозге синтез эндорфинов, этого «гормона счастья», гасят беспричинную, но такую привычную тревогу. Испытываешь, как пустеет время, всё материальное отдаляется, и удается вернуться к себе в самом начале, в донных слоях. Чем глубже в себя, чем ближе к началу — тем острее радость. Хоть на мгновения, оставаясь самим собой, ты тем не менее возвращаешься в состояние, защищенное от желаний и страстей, а значит, от страдания. Вопрос, до какого уровня можешь опуститься в себя. Проблема в том, что мы не помним самое начало. (Впрочем, речь о частном чувственном опыте, попытки его осмысления и объяснения здесь лишние. Интересующихся отошлю к трудам испытавших влияние буддизма Юнга, в некоторой степени Фрейда и Фромма, а также Шестова, Гурджиева и, как ни странно, православного философа Павла Флоренского. Последний, кстати, всей своей жизнью, не только рукописями, показал бесплодность поисков окончательных ответов и абсолютных истин о чем бы то ни было. Убеждение Флоренского: «Вера — это не познание истины, а служение ей». Всю правду об Итигэлове не постичь никогда и никому — и Будда не сказал нам правды, ведь простые живые существа не смогут понять страшное лицо истины. Чудо не объяснить, но можно принять и осознать.) Так вот, насколько глубоко, до каких временных пластов внутрь себя мы можем забраться? Это вопрос того же порядка, до какого уровня сознание может управлять телом. Мы можем себя заставить встать и пойти куда-либо. Можем заставить себя терпеть боль. А можем мы себя заставить не умирать? Можем заставить повернуть наше внутреннее время — ведь оно без нас и не существует, оно зависимо от нас — вспять? И насколько вспять? Доступно ли нам вспомнить, что было с нами в год, в месяц? А до нас? Достижимы ли нашему сознанию вневременные области? Не показывает ли опыт Итигэлова: да, достижимы. Более того, человеку (если Итигэлова считать одним из нас) по силам осознанное перевоплощение, равно как и остановка цепи перерождений. И главной книгой другой великой религии сформулировано: «… не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Если кому-то кажется, что таким объяснением удовлетвориться нельзя, поскольку ничего оно не объясняет, возразить, пожалуй, будет нечего. Но и предложить нечего: научного объяснения феномена Итигэлова нет. Да и возможно ли оно? Его, по-видимому, следует искать совсем в другой сфере. Вероятно, дети знают, в какой. Многие из них, встречаясь с Хамбо-ламой, ничему не удивляются. *** Иисус Христос, «смертию смерть поправ», изменил отношения с ней человечества. Христианам обещана победа над смертью — когда все воскреснут, пойдут на суд и начнется вечность. Смерть порождена Люцифером, отпавшим от Бога, но в день, когда всё снова предстанет перед Богом, смерть умрет. Оправданные на суде увидят ввержение смерти и ада в геенну, и воскликнут: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?» Но собственно телесная жизнь в христианстве — транзитные мучения. И евангельские тексты — совсем о другом, нежели содержание феномена Итигэлова. Ни в коей мере не сравниваю Итигэлова с Христом или, скажем, Магометом — явления тех в мир положило начало великим религиям, а судьба Итигэлова вершилась уже в буддистских канонах. Скажу лишь, что для части из нас после явления Христа история Итигэлова, продолжающаяся сегодня, на наших глазах, — это самое обнадеживающее событие.  Не имеет значения, какой вы веры, — была бы она или была бы изначальная внимательность к миру: нет глаз и ума буддистских, индуистских или христианских, есть глаза открытые и закрытые. Когда в истории человечества происходят такие события, как явление Итигэлова, вера — вторична, главное — открытость этому миру, его дарам и тому, что над миром. Главное — присутствие тоски по надмирному объяснению человеческой жизни. Бурятское чудо вершится не в Средние века, когда умами правили священники, а сейчас. Когда средний горожанин полирелигиозен либо (это, впрочем, почти то же самое) полагает, что удел один — лопух из него потом вырастет… В любом случае господствует идеология потребления, телесности и материализма. И когда умираешь — то умираешь, и лучше не думать о том, что будет, ибо это — «реально» страшно. И вот тут-то и выясняется: смерти — как небытия — нет. Человек, если захочет, может победить смерть. Не новая, конечно, идея. Для буддистов вообще смерть — лишь одна из стадий развития личности. Но теперь мысль эта аргументирована для всего человечества. Итигэлов вернулся именно сейчас, именно к такому человечеству, наверняка не случайно. Хотя точные рассуждения об обстоятельствах возвращения Хамбо-ламы пока невозможны, поскольку суть самого феномена еще не осмыслена. Однако пытаться думать об этом, конечно, нужно. Все-таки мы не амёбы, чтобы и не пытаться это сделать, и не воробьи, которые залетают в храм и счастливы одним лишь соседством с великим ламой, это наша функция — пробовать понять; так устроено, и устроено не нами. А нас, кстати, вполне устроит то, что мы лишь приблизимся в понимании, но, конечно, не поймем — и ладно, так и надо; ведь многие из нас надеются на спасение, на то, что «за последней чертой», «в другой комнате», есть и будет еще что-то, нам неведомое и уму неподвластное. P.S. Институт Итигэлова совместно с «Новой газетой» в ближайшее время издадут книгу о Хамбо-ламе: впервые свет увидят многие архивные документы и фотографии. Автор: Алексей Тарасов Контекст: http://repin.info/secret/Samadhi-neither_alive_nor_dead                 http://www.sunhome.ru/navigator/v.hambo-lama-itigelov/3

Рожденные в СССР. 28 лет. Фильм четвертый.

Все части

1941 - 2012

 

Не думаю, что могу сказать что-то умное. Разве что жизнь коротка, искусство бесконечно, и творчество измерить не дано. Только это не я сказал.
Я неуч. И считаю, что от чтения ума не прибавляется. У меня бабушка была очень умная, и мама очень умная. Но не потому, что много читали — просто многое знали о жизни.
Я не в большом городе родился. Так что кое-что умею и по сельской части: могу сажать картошку, могу копать картошку, а могу и за коровой ухаживать.
Кроме актерской игры, я умею хорошо делать только одну вещь — салат, которому научила меня мама. Нужно тонко-тонко порезать огурец — только перед этим шкурку надо снять, — тонко-тонко порезать лук, а потом добавить творог и сметану. Все это перемешивается и получается отличный салат.
Я человек без слабостей. Курить бросил, поесть никогда особо не любил, пью умеренно. Одним словом, сала не люблю, горилку не употребляю. Скучно даже.
В кино я хожу только тогда, когда внук придет и скажет: «Боня, посмотри этот фильм, он хороший». И тогда я иду в кино. Недавно посмотрел «Катынь» Вайды. Но это не внук, это мне Вайда посоветовал.
Я не люблю войну, потому что с детства боюсь стрельбы. Мне было всего три года, но я хорошо ее помню. Помню, как немцы давали детям шоколад. Как предупреждали: сейчас тут начнется битва, уходите из домов. И теперь всю жизнь меня преследует страх. Этот страх иногда заставлял меня драться, идти против больших людей. Может быть, именно из-за него я и пошел в кино. Ведь в кино ты легко можешь спрятаться — это не ты, это всегда кто-то другой.
Было время — я за день любил по несколько раз переодеваться. Мама мне всегда говорила: «Ох, какой же ты манерный!» Но я не был манерным. Я просто смотрел в окно, а там, например, шел дождь, и человек бежал в пальто и сапогах. Ну и я сразу надену какое-нибудь пальто, сапоги нацеплю, и сам у окна хожу туда-сюда — жду, когда дождь кончится.
Чтобы понять человека, нужно всегда чувствовать себя ниже его. Я научился слушать людей, когда был министром (с 1999 по 2001 год Ступка был министром культуры и искусств Украины. — Esquire). Ко мне часто являлись ходоки и что-то говорили подолгу, просили. А я сидел, слушал их мольбы, и думал: «Я не выдержу, я не выдержу, я сейчас засну. Что я тут вообще делаю? У меня же есть дела поважнее. У меня репетиции, у меня съемки». А они все: дай то, помоги с этим, все мелочи какие-то. А потом вдруг понял, что не бывает мелочей. И мгновенно научился слушать и разговаривать.
Я уверен: чтобы человеку глупости в голову не лезли, его всегда надо загружать работой так, чтобы он мертвым домой приходил.
У нас очень трудно быть министром. Потому что заведено у нас так: если ты артист — ты хороший, а если стал министром — ты уже плохой. Причем сразу, на следующий день.
В фильме «1814» моего героя спрашивают: «Вы верите в Россию?» — «Верю, — говорю. — Но не в чиновничью Россию». А потом это вырезали.
Я человек мнительный. Когда-то хотел переехать в Москву, а потом вдруг прочел книжку про Михаила Романова (известнейший советский театральный актер, переехавший в свое время из Киева в Москву. — Esquire). Он играл Протасова в «Живом трупе» — гремел на весь Союз, был величайшей знаменитостью. А тут я прочел, что у него в Москве даже не было квартиры. Он много лет жил в гостинице, и там, в гостинице, в конце концов умер. И я подумал: «Ну нет, я туда ни за что не поеду. У них там самому Романову по гостиницам пришлось болтаться».
Мне все говорят: Богдан, ты помешался на своих украинцах. А я вот недавно выяснил, что семья Фрейда была родом из Украины, из местечка Тысменица. Поехал туда. Вот, говорю, ведь Фрейд из ваших мест. А они без понятия. Сидят все и норковые шубы шьют.
Одежду лучше всего покупать в Америке. Она там не лучше, она там дешевле.
Очень часто нужно идти от противного. Помню, как зимой я приходил к бабушке домой с замерзшими руками — а она их сразу в ведро с холодной водой. И правда, согревался.
Раньше я был у женщин не особо популярен. А сейчас на старости лет вдруг начал нравиться — и молодым, и средним, и бабушкам. Сегодня в Киеве рано утром иду по театру, а навстречу мне идет наша работница и говорит: «Ой, какое же чудо, что первый мужчина, которого я сегодня встретила, — это вы». А я чего? Я дальше пошел.
Может быть, я и хотел бы сейчас стать на 20 лет моложе, но ведь у меня все равно не получится, вот я и не думаю об этом.
Я бы никогда не смог работать директором магазина.
Без любви и машина твоя будет грязная.

Фильм «Жить» Василия СИГАРЕВА стал триумфатором XXIII кинофестиваля «Кинотавр»

– На «Кинотавре» Вы участвовали в «Диалогах с молодыми критиками», как они оценили Ваше сложное кинополотно – размышление о жизни и смерти, о пограничных состояниях людей, потерявших своих близких, а вместе с этим и грань между реальностью и мистикой? До всех ли сердец дошёл этот фильм, и какие претензии высказывали те, в кого он «не попал»?

– Претензии звучали, в основном от «чисто московских» людей, по убеждениям хипстеров. Видите ли, некоторые люди даже в жизни не способны проживать то, что проживают герои на экране, и если у них что-то случается, они переносят это легко. Однажды я был свидетелем того, как на похоронах ребёнка люди бодались из-за того, кто будет оплачивать поминки... Чтобы понять фильм, совсем необязательно переживать подобное в жизни, просто счастливые молодые люди, которые не сталкивались ни с чем подобным, они всё равно разные. Одни толстокожие, другие внутренне обороняются от подобного, а кому-то неинтересно даже думать об этом. Какова причина – не знаю, может, они никого не любят? А, может, настолько рациональны, что не дают чувствам возобладать над разумом. В нашей картине даны три варианта исхода для людей, оказавшихся в подобной ситуации. Режиссёр, конечно, не Господь Бог, но мне казалось, что некоторым, как одной из героинь, нет смысла дальше продолжать эту жизнь.Читать полностью

— Я вообще не хотел никакой социум иметь в виду, потому что, честно сказать, меня социум этот уже заебал… Пройдя через все эти смерти, которые мне довелось увидеть, я понял, что дело не в социуме — дело в конкретном человеке. И поэтому мне было до лампочки: что за страна, что за города, кто эти герои…
Интервью с Василием Сигаревым после Роттердама

Ксения Собчак на finam.fm

http://finam.fm/archive-view/6233/

Александр СОКУРОВ: Политика вранья – это прошлое. Это яма. Это грех

Рождение протеста

Все началось, наверное, с башни Газпрома.

С очевидности ее неуместности — для нас, и абсолютной неочевидности — для государственной власти. Никто из нас не знал, к кому обращаться, к кому бежать и чьи руки останавливать. Непонятно вообще было, кто это все делает, откуда все исходит. Колодец.

Потом решили: надо всей общественностью навалиться и хоть как-то пробить брешь. И сразу пошли суды, и первыми судами занималось «Яблоко». Другие, я в том числе, подключились к этому противостоянию позже. «Яблоко» жестоко поплатилось за борьбу.

…До определенного момента я не был знаком ни с кем из архитекторов Петербурга. И мне захотелось увидеть людей, которые профессионально поддерживают идею с башней Газпрома. Всех этих профессоров, зав. кафедрами архитектуры университета и институтов, руководителей мастерских… Захотелось увидеть лица этих людей, увидеть, как они одеваются… Мне казалось, что они ходят с какими-то искаженными лицами и в мятых рубахах. Но нет, это были седовласые люди, в хороших дорогих очках и недешевых костюмах. И — чрезвычайно хорошо говорящие. Среди интеллигенции петербургской я редко встречал людей, говорящих так складно и умело, как эти архитекторы. Соловушки. От умиления можно расплакаться, хочется обнимать их, гладить...
Полностью…

Штрихи к портрету

Однажды на одном из съездов союза мне удалось поговорить с Никитой Сергеевичем.
Он меня вспомнил и, услышав о моих горестях, сказал:
«Знаешь, Володя, есть для тебя место в Доме ветеранов сцены».
Я не поверил своим ушам!
Неужели справедливость есть на свете?
«Правда, – добавил тут же Никита,
– чтобы туда попасть, нужен миллион рублей. Он у тебя есть?»
Я отрицательно замотал головой. «Ну тогда извини, старина».
– Михалков хлопнул меня по плечу и ушел.
http://sobesednik.ru/scandals/20120609-znamenitogo-aktera-snova-vygnali-na-ulitsu

Сергей Юрский: Я выбираю протестующих, а не защитников того, что и так слишком хорошо защищено

Сергей Юрский: Я выбираю протестующих, а не защитников того, что и так слишком хорошо защищено ОМОНом

А когда я пошел на Кудринскую площадь, то для меня стало очевидно фарисейство власти. Меня изумило, что газон был чист, хотя люди находились в этом месте уже сутки. Еще больше меня удивило, что по чистому газону ходили люди в форме дворников и, видимо, с микроскопами искали мусор. В руках у них были большие мешки. Вот это — чистое фарисейство, мнимое благочестие власти, которая подбирает соринки, чтобы обвинить протестующих в том, что они мусорят. — http://www.snob.ru/selected/entry/49769

Хаматова выбирает Северную Корею

Последнее высказывание  Чулпан Хаматовой о том, что Северная Корея лучше революции, иллюстрирует давнюю мысль о том, что нельзя быть немножечко беременной. Даже самый прекрасный человек, из лучших побуждений позволивший черту откусить кончик своего пальца, рано или поздно оказывается сожранным и переваренным. Впрочем, на сей раз путь от вымученной рекламы "национального лидера" до благожелательной апелляции к самым отвратительным образчикам расчеловечивания пройден на редкость быстро.

Фонд Хаматовой называется "Подари жизнь". В связи с этим предложил бы Чулпан Наилевне, если она случайно не в курсе, ознакомиться со следующими свидетельствами из страны, которую она считает примером наименьшего зла:

"Центр заключения в Хамкионге, Северная Корея. Май 2000 года. "На протяжении нескольких дней после того, как я оказалась в тюрьме, дети родились у семерых женщин. Младенцев с необрезанной пуповиной обернули в пластиковые мешки и подвесили вниз головой прямо под открытым небом. Там они висели до тех пор, пока не умерли. Один из новорожденных оставался жив в течение трех дней. Потом его задушили"'.

"19-летняя девушка родила ребенка. Охранник приказал нам немедленно убить его или приготовиться к наказанию. Самая старшая из нас была вынуждена накрыть ребенка одеялом и задушить его. Она никогда не смогла оправиться после этого кошмарного поступка".

"В докладе HRWF фигурируют различные методы проведения казней новорожденных: младенцев убивали, протыкая им головы длинными иголками; детей душили веревками; в некоторых тюрьмах новорожденных давили ногами охранники или даже отдавали на съедение сторожевым собакам. Большинство этих детей были рождены женщинами, бежавшими из своей страны и скрывшимися в Китае. Но там они были арестованы и депортированы на родину. В Северной Корее их, в соответствии со статьей 47 Уголовного кодекса, считают дезертирами. Те же обвинения предъявляются и детям эти женщин. И мать и ее ребенок считаются врагами государства".

"После рождения некоторых младенцев душили, а иногда оставляли лежать на полу, ртом вниз, и охранники не разрешали никому подходить к ним до тех пора, пока дети не умирали. Матери тихо плакали, видя агонию своих детей", - говорится в одном из свидетельств. "От вида такого количества мертвых младенцев многие женщины сходили с ума. Почему они должны были делать такие ужасные вещи?", - задается вопросом Пак Ён-нан (Park Young-nan), ставший свидетелем смерти по меньшей мере четырех новорожденных".

Это из статьи в испанской El Mundo от 11 июня 2002 года со ссылкой на доклад организации "Права человека без границ" (HRWF) (перевод можно посмотреть здесь). Более свежую информацию по теме можно посмотреть в соответствующем разделе сайта "Международной Амнистии", а также на английском языке здесь и на многих других правозащитных ресурсах, чья добросовестность ни разу не была поставлена под сомнение серьезными наблюдателями.
Станислав Дмитриевский

Raymond Douglas "Ray" Bradbury (1920 - 2012)

"Смерть-это форма расплаты с космосом за чудесную роскошь побыть живым..."





Брэдбери посмотрел клип дважды и остался весьма им доволен. Человек, всю жизнь
пропагандировавший чтение и сокрушавшийся, что все меньше людей в Америке читает книги,
не мог не порадоваться такой радикальной рекламе изящной словесности.

Эдуард Хиль (1934-2012)

Татьяна Толстая - Куда делся "совок", когда исчез Союз?

Правозащитники выразили нежелание работать при президенте Владимире Путине

Многие известные правозащитники и общественные деятели собираются покинуть Совет по правам человека при президенте России после инаугурации на эту должность Владимира Путина. Как сообщает в среду, 2 мая, интернет-портал lenta.ru, около десяти членов совета еще не приняли окончательного решения об уходе, но рассматривают такую возможность. Среди тех, кто уже определился, - политолог Дмитрий Орешкин. "Я считаю Путина нелегитимным президентом, я не смогу работать в совете", - заявил он. 28 апреля, на последнем заседании совета в нынешнем составе, Орешкин собирался зачитать доклад о нарушениях избирательных прав граждан в ходе прошедших думских и президентских выборов. В частности, он хотел рассказать о том, что реальный результат Путина на выборах президента составил не официальные 63,6, а только 50-52 процента. Этот доклад, однако, был исключен из повестки заседания - формальным поводом стал жесткий график президента, отмечает lenta.ru. Совет уже покинули Панфилова, Ясина и Сорокина О намерении покинуть президентский совет также заявила глава правозащитной организации "Гражданское содействие" Светлана Ганнушкина, напоминает агентство "Интерфакс". Она тоже объяснила свое решение "нечистоплотностью" прошедших выборов. 28 апреля о своем выходе из совета объявила руководитель российского отделения международной антикоррупционной организации TransparencyInternational Елена Панфилова. Она пояснила, что ей важнее "оставаться гражданским активистом, потому что изменения в обществе сейчас зависят не от власти, а от общества". Еще в декабре 2011 года президентский совет покинули правозащитница Ирина Ясина и журналистка Светлана Сорокина. Елена Панфилова на "Эхе"

Георгий Иванович Куницын - Большой человек в низких коридорах

То, что удаётся сделать Георгию Куницыну с 1963 по 1966 год, пока он ещё в ЦК, не знает аналогов за всю историю этого славного органа – ни до, ни после.

Он, как нынче бы сказали, продюсирует, пробивает, защищает, а когда и просто, подставляя голову, спасает такие фильмы, как "Андрей Рублев" А.Тарковского, «Берегись автомобиля» Э. Рязанова, «Крылья» Ларисы Шепитько, «Обыкновенный фашизм» М. Ромма, «Председатель» А. Салтыкова (название фильма вместо нагибинского «Трудный путь» предлагает Г. Куницын), «Айболит-66» Р. Быкова, «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» Э. Климова, «Наш честный хлеб» К. Муратовой. При нём запускаются с «Бегом» по М. Булгакову А. Алов и В. Наумов. Снимается «Перед судом истории» Ф. Эрмлера...

Я раздвигаю куст сирени и выглядываю на улицу. Мама просила сказать ей, когда увижу отца. Он работает в Тамбовском обкоме партии, это в квартале от нашего палисадника, и обедать ходит домой. На дворе 1955 год, мне семь, отцу тридцать три, маме тридцать лет.

Сирень растёт вдоль чугунной ограды, свешиваясь над тротуаром. Она мешает обзору, мне приходится встать сандалиями на ограду и высунуться из кустов как можно дальше вперёд.

И вот я вижу его! И запоминаю это зрелище на всю жизнь – он идёт по улице среди людей, но видно только его, потому что людской поток ему по грудь. Голова и плечи отца совершенно одиноки в этом коллективном движении. Он худой, слегка сутулый, и его рост за метр девяносто. В те времена таких высоченных людей в Тамбове почти не было. Я машу ему рукой, а он задумчиво дымит папиросой «Казбек» и не смотрит по сторонам.

Вырвавшись из куста, я бегу к маме: «Папа, папа идёт!»…

…Всего через восемь лет он, Георгий Куницын, будет решать участь фильма Тарковского «Андрей Рублёв». Окажется лицом к лицу с самой выдающейся творческой элитой Советского Союза. И его мнение будет значить много.

Неимоверный кульбит судьбы!

Я давно пытаюсь понять, отчего его жизнь сложилась именно так. И порой кажется, он воплощал чей-то пристрастный художественный замысел.

Родился Куницын в сибирской деревне Куницыно в 1922 году. В «родовом поместье», как частенько шутил. Говорил, что блатной романтики вокруг было столько – запросто мог съехать на кривую дорожку, а тюрьмой в Сибири мало кого напугаешь. Если бы не один случай.

Вот этот самый случай меня больше всего и поражает в судьбе Георгия Ивановича Куницына, Гоши, как звали его близкие. Однажды на уроке математики в шестом классе учитель, не выдержав, спросил: «Гоша, ты «Недоросль» Фонвизина читал?» К этому времени Гоше пятнадцать, он верзила, второгодник, матёрый двоечник, шпана, у него на руке красуется татуировка якоря – в память о матросских походах с отцом на барже по Лене, и он вот-вот пересечётся с законом. Но… он сразу и единственный в классе понимает смысл вопроса, потому что давно перечитал всю школьную библиотеку от «А» до «Я». Гоша не отвечает, но с этого дня становится первым учеником Киренской средней школы № 1. И 19 июня 1941 года ему вручают золотую медаль.

Этот факт в жизни отца для меня самый потрясающий. Не только потому, что с него начинается его настоящая судьба, а потому, что всего лишь одна фраза смогла так перевернуть человека!

Другим событием, перепахавшим отца изнутри, был, конечно, XX съезд партии и знаменитый доклад Хрущёва, развенчивающий культ личности Сталина. Не война, на которую он попал сразу под Сталинград и был там первый раз ранен, получил первый свой орден Красной Звезды. Не Курская дуга и второе ранение, а затем ранение в Польше и тяжелейшее в Чехословакии. А та правда, которая оглушила отца в 1956 году.

Я пишу о том, что знаю лично от него и видел сам. В 56-м году мне восемь лет, но я помню, как болезненно и страстно переживал отец крушение своих иллюзий. Я помню и более ранние, «досъездовские» споры в нашей семье. Мой дедушка, мамин папа, был раскулачен и расстрелян. Мама это помнила и прощать Сталину не собиралась. Отец оказывался в тисках: между господствующей идеологией и личной правдой близкого человека. Он бушевал, страдая от неразрешимости вопроса.

XX съезд ударил по партии коммунистов, как гроза. Отец вышел из этой грозы шестидесятником. Он пережил настоящую личную духовную драму, потому что осознал сталинизм ещё и как предательство «вождями» его «святого поколения» ровесников. Поколения, воспитанного в беззаветной верности советскому Отечеству и почти целиком погибшего на фронтах Второй мировой.

Я думаю, фронт и XX съезд как бы довернули резьбу в его личностном развитии до важнейшего ощущения. Кровная причастность к Великой Победе, долг перед погибшими друзьями, который он ощущал до последних дней жизни, сделали его человеческое достоинство несокрушимым. А XX съезд погасил свет в кремлёвском окне, который якобы горел по-отечески, пока вся страна отдыхала от праведных трудов. Сакральный смысл этого «окна» исчез навсегда. И пришло совершенно зрелое, выстраданное чувство внутренней свободы. «Я должен только своей совести и больше никому и ничему!» – вот девиз этой свободы.

Совместить такой девиз с партийной работой? Непростая задачка. Тянет к знаниям, в науку. В Тамбове заканчивает сразу два факультета – филологии и истории – в пединституте. Мало. Хочет учиться в Москве, в Академии общественных наук. Уже 35 лет, старше не принимают. Пишет заявление первому секретарю обкома Г. Золотухину – отпустите. А тот предлагает должность секретаря по идеологии. Мол, не валяй дурака, со временем вместо меня сядешь. Соблазн был? Ведь семья, уже четыре сына, младшему год.

И вот он, первый звоночек, – Куницын отказывается от предложения и просит отпустить учиться. Золотухин, разумеется, в бешенстве! Дальше всё как в каком-нибудь фильме 60-х. Грозит сослать сначала в захудалый горком, потом в ещё более захудалый райком, куда и на тракторе не дотянешь. Отец едет в Москву в ЦК, и там его, в духе оттепели, понимают. Как раз идёт «хрущёвский» набор и в академию, и в аппарат молодой поросли партийцев, не замешанных ни в репрессиях, ни в иных старых грехах, в основном тех, кто уцелел в войну. Финальная сцена «фильма», почти как в «Чистом небе» Г. Чухрая. Урбанский разжимает ладонь, а там звезда героя.

Куницын разжимает ладонь, и Золотухин видит на ней вызов в академию, в Москву. Оттепель.

Через четыре года на кафедре «Теория литературы и искусства», которую заканчивал, он защищает кандидатскую «о партийности литературы». Можно только догадываться, какой интеллектуальный и духовный штурм пережил Куницын, если в итоге пишет работу, которая, по сути, определяет всю его дальнейшую эволюцию как учёного. И закладывает основу всех его важнейших человеческих поступков на десятилетия вперёд. По сути, этой диссертацией он обосновывает, какой должна быть практика государства в сфере литературы, искусства и культуры, если государство заинтересовано в их подлинном, настоящем развитии.

Куницын утверждал в этой работе, что «талантливое искусство не бывает реакционным». И «всегда является прогрессивным». Говорил, что «лживая идея непременно умирает, если отображающее её искусство правдиво». Партийность литературы, по Куницыну, оказывалась лишь частью более широкой по смыслу художественной правды таланта. И что талант как выразитель в художественной форме правды – выгоден, необходим «партийности». И более того – «правдивое искусство общечеловечно, а не классово и не партийно».

Эти идеи Г. Куницын разовьёт позже в докторской диссертации «Политика и литература», а в 74-м закончит фундаментальное исследование, которое до сих пор остаётся единственным в России по этой проблеме, – «Общечеловеческое в литературе» (изд. в 1980 г.)

Как удалось ему в те годы не просто высказать, а ещё и защитить эдакую «крамолу» и «ересь»? У меня лишь одно объяснение: отец настолько досконально и дотошно, вдоль и поперёк изучил труды Маркса–Энгельса, а главное, В.И. Ленина, и не только по этой проблеме, что смог подкрепить и оградить себя их же цитатами.

Короче, бывший комбат-минёр Куницын собственными руками заложил под свою партийно-бюрократическую карьеру очень надёжный фугас. Оставалось только ждать, когда он рванёт.

В 1961 году его берут в аппарат ЦК КПСС, и с декабря 1962-го он «садится» на кинематограф. Что делать здесь человеку, если он сам убеждён в том, что художественная, то есть талантливо выраженная, правда шире партийной целесообразности?

Да ещё в годы, когда «отец оттепели» Н. Хрущёв, как бы спохватившись, начинает эту оттепель снова загонять в «партийную морозилку». Набив руку на кукурузе и сельском хозяйстве, он с такой же дикой размашистостью берётся за искусство. С кабаньей свирепостью он громит молодую поэзию, живопись, набрасывается на только-только оперившуюся кинематографическую поросль. Уже в марте 63-го Хрущёв в Свердловском зале Кремля обрушивается на М. Хуциева и топчет его фильм «Застава Ильича», швыряет «на полку». Политика партии в отношении искусства и культуры разворачивается к принципу жёсткого управления, идеологического диктата. Вместо уважительного и взаимовыгодного диалога – тупое партийное администрирование, низведение художника до роли идеологической прислуги. Л. Брежнев лишь закрепит эти хрущёвские принципы и с годами доведёт до совершенства.

В этой острейшей ситуации Куницын продирается сквозь «партийный» окоп на сторону художника – это отвечает его внутреннему убеждению, его теории, наконец, его личным симпатиям.

Уже в мае 1963 года по своей, ни с кем не согласованной инициативе он приглашает М. Хуциева и, преодолевая понятное сопротивление, уговаривает взять «Заставу Ильича» на доработку. Чтобы спасти фильм. А заодно и дальнейшую судьбу опального режиссёра. Он обещает Хуциеву, что тот будет делать всё сам, без каких-либо указок сверху. То есть правка полностью автор­ская. Сам же пишет Хрущёву служебную записку, обосновывающую необходимость спасения талантливого фильма и, значит, выделения госсредств на доработку. Хрущёв соглашается. После ора в Кремле толика либерализма ему даже на руку.

То, что удаётся сделать Георгию Куницыну с 1963 по 1966 год, пока он ещё в ЦК, не знает аналогов за всю историю этого славного органа – ни до, ни после.

Он, как нынче бы сказали, продюсирует, пробивает, защищает, а когда и просто, подставляя голову, спасает такие фильмы, как «Берегись автомобиля» Э. Рязанова, «Крылья» Ларисы Шепитько, «Обыкновенный фашизм» М. Ромма, «Председатель» А. Салтыкова (название фильма вместо нагибинского «Трудный путь» предлагает Г. Куницын), «Айболит-66» Р. Быкова, «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» Э. Климова, «Наш честный хлеб» К. Муратовой. При нём запускаются с «Бегом» по М. Булгакову А. Алов и В. Наумов. Снимается «Перед судом истории» Ф. Эрмлера, удивительная для своего времени документальная лента, построенная на диалогах с заклятым врагом большевистской власти Василием Шульгиным…

Так же действует Куницын и в театре. Он не просто помогает, скажем, Ю. Любимову на Таганке, О. Ефремову в «Современнике» – он разделяет их упрямую нацеленность на художественную правду, потому что такая правда для него и в теории, и в практике – сердце прогресса.

А они видят в нём желанную альтернативу казённому стилю партийно-государственного руководства. Его личный пример как бы показывает – так может быть! И так должно быть.

И всё же знакомство с Андреем Тарковским, а потом и все события вокруг его фильма «Андрей Рублёв» Куницын и в конце жизни расценивает как драгоценный подарок судьбы.

Уже читая сценарий, он понимает, что перед ним шедевр. Эту точку зрения ни в Госкино, ни в ЦК никто не разделяет. Более того, сценаристов обвиняют в искажении истории, в русофобии, да ещё и в пропаганде религиозного сознания. В этой ситуации Куницын предпринимает ход, опробованный с фильмом «Берегись автомобиля». Он даёт указание журналу опубликовать сценарий «Страсти по Андрею», придавая огласке и легализуя сам факт его существования. От этой «печки» легче двигаться дальше.

Затем начинается кропотливая работа уже в самих партийных коридорах. Отец как историк углубляется в изучение эпохи Рублёва и со знанием дела разбивает аргументы противников сценария, шаг за шагом снимая с него обвинения в исторической неправде и антипатриотизме.

Завотделом культуры ЦК Поликарпов «сдаётся» под его натиском, но принимать самостоятельное решение не рискует. Отправляет Куницына к секретарю ЦК Ильичёву. Цель Куницына – запустить фильм в производство, получить «добро» на госфинансирование. Ильичёв слушает аргументы и доводы Куницына, но его не слишком волнуют слова «шедевр», «высокоталантливый», да и горячность подчинённого. Он думает о том, что скоро его ждут уход из ЦК и пенсия. Спрашивает: «Когда будет готов фильм?» Ответ успокаивает: расхлёбывать уже не ему. «Вы берёте вопрос под личную ответственность?» И – подписывает бумаги.

Тарковский начинает съёмки. К этому моменту режиссёра и «партийного продюсера» связывает искренняя дружба. Кстати, есть такой малоизвестный факт. Куницын предлагает Тарковскому «переписать» ключника, которому татары вливают в рот горящую смолу, из грека в русского. Эту роль в фильме потрясающе сыграет Юрий Никулин. Тарковский соглашается – этот эпизод и в самом деле усиливает «русскую тему».

Но наступает 1966 год. Бикфордов шнур дымится в одном мгновении от «отцовского фугаса».

Георгию Куницыну предлагают занять пост министра кинематографии СССР вместо А.В. Романова. К этому времени отцу сорок четыре года, он в самом расцвете сил, высок, красив, синеглаз, его густые волнистые волосы почтительно пропускают вперёд великолепной лепки лоб. Денно и нощно впитывая в себя лучшее из мировой сокровищницы культуры, он превратился в настоящего энциклопедиста, эрудита. И он внутренне свободен, потому что его поступки и убеждения навсегда согласованы с совестью. Е. Евтушенко это точно в нём подмечает: «Такие, как Куницын, разогнувшись однажды, никогда не сгибаются».

Последнее, что успевает сделать Куницын в ЦК, это принять фильм А. Тарковского «Андрей Рублёв» по высшей, первой категории.

А дальше неизбежное. Он не просто отказывается от должности. Он говорит в лицо «самому» М. Суслову: «Я, словно в школьном классе, стоя, заявил: «Предложенная мне программа будет выполняться не моими руками». На что М. Суслов передёрнул на носу очки и сказал: «Вы свободны». А ведь угадал, кремлёвский иезуит!

Программа проста, как меню людоеда: она предписывает «разобраться» с «влиятельной группой режиссёров, осуществляющих идеологическую диверсию против партии…» (М. Суслов). То есть именно с теми, кого Куницын все эти годы и опекал.

Через три дня Куницына в ЦК не стало.

На «его» место сел бывший подчинённый Ф. Ермаш, который тут же положил «Андрея Рублёва» на полку. Вплоть до 1971 года.

Но фильм снят! Он существует! Великий фильм Андрея Тарковского, преобразивший не только отечественную киноэстетику, но и мировую. Слава тебе, Георгий Куницын, вовеки! Твоему мужеству и художественному чутью, всей твоей судьбе, предопределившей выбор! Говорю это я, твой сын, вместо всех тех, кто забыл твой подвиг…

И как мне объяснить, что вся твоя дальнейшая судьба, полная житейских невзгод, безденежья, постоянного негласного надзора, – прекрасна?! Ты в мстительной опале, но ты – свободен!

В 1968 году, уже уволенный из «Правды» за то, что единственный (опять единственный!) вступился на редколлегии за Л. Карпинского и Ф. Бурлацкого, Куницын защищает в Институте мировой литературы докторскую диссертацию.

Он ещё не знает, что из ЦК дали команду – валить!

Разумеется, валят. А в зале (пришли поддержать «цекиста-расстригу») – элита кинематографа и литературы, от А. Тарковского и Л. Шепитько до Ч. Айтматова и К. Ваншенкина, человек пятьдесят. И в ЦДЛ, через дорогу, накрыты банкетные столы.

Отец выдерживает удар. Он сгребает в охапку своих гостей, и все идут пировать! Леонид Зорин на торжестве за тамаду. Он вспоминал позже, что это был настоящий пир настоящего победителя! Гости отца, видя, как бодр и весел он сам, развеселились и расшутились настолько, что опоздавшие с порога кидались поздравлять Георгия с удачной защитой, а Марк Донской, пританцовывая у них за спинами, держа два больших пальца кверху, в восхищении восклицал: «Вот такая мизансцена! Вот такая мизансцена!»

Через два года отец защитит эту диссертацию в другом институте. Правда, научным оппонентом его будет Сергей Герасимов, а он, как известно, счастливчик. Тарковский придёт и в этот раз. Он встречается с отцом и приходит в дом вплоть до своего отъезда в Италию. Позже светлая дружба свяжет Куницына и со старшим Тарковским, прекрасным Арсением Александровичем. Лягут они оба в переделкинскую землю почти рядом…

В 1977-м «накрученный» из ЦК и Минкульта научный совет Института истории искусств по-холопски не утвердит Куницыну переаттестацию. Он придёт забрать документы и узнает, что этот самый совет заседает в данную минуту. Войдя в зал, попросит слова и в затаившейся тишине спросит учёный люд: «Скажите, есть ли в этом зале хоть один человек, который не уважает меня?» Зал с облегчением зашумит: «Что вы, что вы, Георгий Иванович! Уважаем! Очень!»

И, выдержав паузу, отец скажет: «А я вас, господа, глубоко не уважаю! И больше в этих стенах ноги моей не будет!» Сойдёт с кафедры и в мёртвой тишине покинет зал.

Это ли не победа? Такие поступки входят в легенды. Игорь Виноградов свидетель, он видел. И я ему завидую!

Окончательно изгнанный из официальной научной среды, безработный доктор философских премудростей, Куницын выворачивает наизнанку и это «поражение», превращая в триумф.

Он читает лекции в Институте им. Гнесиных, в Литинституте и на ВЛК, которые собирают студентов со всей Москвы. В набитых под завязку аудиториях отлучённый от официальной печати профессор «публикует» свои идеи по эстетике, этике, истории мировой философии. Во главу всех наук он ставит проблему Личности, её свободы, а саму мировую историю впервые «пропускает» через эстетические категории Трагедии, Комедии и Иронии.

Заявляя, что «марксизм в России начинался со лжи», он разматывает почти детективную историю о том, как Вера Засулич и Плеханов, пойдя, в сущности, на историческое преступление, прячут письмо Маркса, в котором тот прямо заявляет, что писал «Капитал» не для России, а для Западной Европы.

Студенчество отвечает ему взаимностью. Его не отпускают до дверей дома, заваливают цветами, как какого-то «народного». Наверное, потому, что чувствуют: этот не лжёт, не кривит душой, а бесстрашно, на глазах, торит дорогу к правде и истине. А если и заблуждается, то честно, потому что живой.

Однажды в Литинституте, на лекции, некий студент рассудил: «В XIX веке был Пушкин и был Куницын. В XX веке Куницын есть, а Пушкина нет. Значит… Пушкины рождаются реже». Отец смеялся до слёз. Любил в компаниях пересказывать этот случай.

Его плотно «пасли», слушали. Он говорил: «Это хорошо, пусть знают, что я о них думаю». И добавлял: «Дальше Сибири не сошлют, а Сибирь – моя родина».

И смотрел в Космос. Ещё в 1977 году первым из советских докторов философии начинает сотрудничество с Ф. Зигелем и В. Ажажой. Уфология захватывает до конца дней, выплёскиваясь в собственную концепцию и книгу о космологии…

Порой я задумываюсь, почему этот великолепный самородок всё-таки смог себя реализовать в эпоху «тотального коммунистического террора», а в «свободной России» оказался лишним? Не потому ли, что быть свободным и провозглашать свободу – совсем разные вещи?

Отец, тогда, в детстве, я впервые увидел, насколько ты выше остальных людей. Но ты оказался выше и своего Времени. И неизмеримо выше сегодняшнего… Спасибо, отец.

Владимир КУНИЦЫН

Олег Дорман: от "Подстрочника" - к "Ноте"

На канале "Культура" состоялась премьера документального фильма "Нота". Его автор Олег Дорман рассказал в интервью Радио Свобода о том, почему фильм не мог появиться в принципе - и о том, как "Нота" все же оказалась сильнее объективных обстоятельств. - Как получилось, что режиссера в "Ноте" стало больше, чем в "Подстрочнике"? Баршай "позволил", или вы рискнули? - Я бы хотел, чтобы меня совсем там не было. Но если вы имеете в виду, что рассказ о Рудольфе Борисовиче построен более сложно, чем рассказ о Лилианне Зиновьевне – то это другой фильм, другой человек, рассказывать про него нужно иначе: три или четыре потока переплетающихся рассказов – мне льстила мысль, что это, может быть, похоже на фугу. Я не успел спросить у Рудольфа Баршая, гармонично ли у меня сошлись темы. - Лилианна Лунгина была женой вашего учителя, кинодраматурга Семена Лунгина. Как вам "достался" Рудольф Баршай - тоже через близких или совсем со стороны? - Честно сказать, не понимаю, как. Технически это произошло просто: мне позвонила поэт Вера Павлова и рассказала о Рудольфе Борисовиче, с которым она познакомилась за несколько недель до того. Как вы можете предположить, после премьеры "Подстрочника" мне регулярно рекомендовали разных старушек и стариков, которых "остается только снять, чтобы получился фильм". - С тем, чтобы вы превратились в некую разновидность ангела смерти от кинематографа? - Не дай бог; какой кошмар. Скорее, в коллекционера чужих старостей. Мне это совершенно не улыбалось. Но позвонила Вера и произнесла несколько особенных для меня слов: "Дирижер, Малер, Швейцария". В Швейцарии долго жили и заканчивали свои дни очень дорогие для меня люди - Чаплин, Набоков, Гессе. В моем представлении Швейцария - не вполне географическая зона, а место, которое надо заслужить. Швейцарии достигали; так я это ощущал. Но, само собой, главное - не страна, а Баршай и то, что о нем рассказала Вера. Мы созвонились. Разговор пошел с полуслова. Рудольф Борисович сказал: "Я только что слушал Пуччини. Боже, какая красивая музыка, как это красиво. А вы заметили, как ушла красота? Как много появилось другого, а красота уходит". - Банально, нет? – Зависит от того, кто говорит, каким золотым запасом слова обеспечены. В его случае я понимал, что со мной сама красота и разговаривает - и этот разговор срочно необходимо продолжить. Я сообщил об этом моему дорогому другу и продюсеру Феликсу Дектору. Мы почитали о Рудольфе Борисовиче все, что можно было почитать, поговорили с теми, кто помнит Баршая и его камерный оркестр - после чего Феликс сказал: "Надо поехать и познакомиться". Мы еще не думали снимать никакое кино - более того, мы предполагали, что кино и не получится сделать. - Почему? - Ну мало ли. Может, это окажется не только человек, который рассуждает о красоте в операх Пуччини, а еще и сварливый жесткий тип? Или закроется, и всё. - Честно говоря, мягкости в суждениях у Рудольфа Борисовича было немного. Более десяти назад, когда я впервые встретился с ним для интервью, Баршай распекал всех. Ленивых оркестрантов, которые ничего не хотят. Камерные оркестры мира - которые не умеют "делать то, чего мы достигали в Московском камерном оркестре". "Дирижеров-попрыгунчиков". Усредненное звучание ведущих коллективов - для определения которого у Рудольфа Борисовича нашлось замечательное ехидное "mezzo forte internazionale"… Это был интеллигентнейший вариант известного монолога Жванецкого: "на вас... на вашу баржу... на ваш канал..." - Во всяком случае, даже наведя справки, я не мог понять, что меня ждет. Упросил Феликса полететь со мной. Во-первых, одному оказаться в Швейцарии - дополнительное волнение. Во-вторых, я боялся, что не пойму происходящего, не с кем будет обсудить. Мы договорились с Вадимом Ивановичем Юсовым (оператор фильма "Подстрочник". - РС), что я возьму камеру, сниму, как выглядит дом, комнаты, узнаю, где можно взять напрокат свет… А пока мы полетели с Феликсом. Жена Рудольфа Борисовича встречала в аэропорту. Договорились, что узнаем ее по швейцарскому флагу, который она выставит в окно машины. Но мы узнали без всякого флага. Сразу оба обратили внимание на женщину, на которую просто нельзя было не обратить внимание, и сказали друг другу: "Спорим, это она?" Так и оказалось. Прожили они вместе 35 лет. Мы приехали в Рамлинсбург под Базелем, в их дом. Рудольф Борисович всё не спускался и не спускался. - Баршай называл свой дом "хижиной". - По швейцарским меркам - вполне возможно. Они вообще этот поселок называют деревней. В самом деле, там ходят коровы, овцы и ламы, очень грациозные. Но по нашим представлениям это далеко не деревня, и люди не деревенские - хотя там живут и настоящие фермеры... Так вот, Баршай не спускается, и мы тревожимся всё сильнее. Когда он спустился, стали понятны две вещи. Первая: в комнату вошло солнце. Вторая: нам его - не снимать. Он был слаб после перелома, сил мало, с трудом ходил... Мы сели разговаривать и через полчаса влюбились в него. От него невозможно было оторваться, хотя иногда говорил он непонятно - переходил с темы на тему, надолго умолкал. При этом - настоящий джентльмен высшей пробы: элегантный, остроумный, деликатный. - Знали о причудливом происхождении - отец еврей, мать казачка? - Нет! Когда он рассказал эту историю, мы, конечно, смеялись. Но снимать это все - нельзя. Не получается рассказ. Можно рассказать о своих впечатлениях от Рудольфа Борисовича, можно сделать фотопортрет. А вот фильм - нельзя. Опоздали мы. Ему плохо физически, отсюда и особенности рассказа. Но при том, вот, физически плохо, а душевно, духовно - называйте как хотите - ему хорошо. Он абсолютно владеет ситуацией, в которой оказался; и ситуация эта называется "конец жизни". Очень близкий. Феликс, тем не менее, говорит: " Давай снимай. Вернуться не сможем". - Хорошенькое дело. А оборудование, а оператор? - Так я и ответил. Он: "Ну ты же видел, как снимает Юсов". Я, бывало - как и все люди теперь, наверное - снимал сам. Могу снять натуру. Но тут - портрет в интерьере. Ненавижу дилетантов. Честно говоря, учили меня другому. А Феликс настаивал: "Неважно, как ты снимешь. Либо ты сейчас – либо уже никто и никогда". Есть история о, кажется, Михаиле Чехове. Он не умел играть в бильярд. Но, исполняя роль бильярдиста, положил несколько шаров, первый раз держа кий в руках. На вопрос "как?" он отвечал: "Я играл роль бильярдиста". Я стал играть роль Вадима Ивановича. Стал вспоминать, что он делал в подобных случаях - то, что доступно моему пониманию. С Еленой Сергеевной и Феликсом поехали на ближайший строительный рынок и закупили все, что можно купить - отражатели, белый пенопласт и тому подобное. Световыми приборами я пользоваться не мог: подсветка в интерьере - высшая алхимия. Разве что дополнить естественный свет какими-то вещами. - Он сразу согласился сниматься? - Абсолютно. Ему неважно было, что стоит камера. Он хотел рассказать свою жизнь, был готов к этому. Словом, мы начали это дело. Каждые десять минут мое ощущение того, что происходит, менялось. То это было потрясающе. То ужасно, никуда не годится - между словом и словом проходит полминуты, говорить ему трудно, теряет нить. - По фильму не скажешь. - Спасибо. В основном - моей жене Кате, которая, как обычно, фантастически сделала закадровый звук. День, еще день, и еще. Хорошо, хуже, ужасно. Я понял, что снимаем мы в корзину, несмотря на решимость довести до конца. Феликс улетел, оставив много кассет. Снимаю Рудольфа Борисовича, снимаю Швейцарию вокруг. Елена Сергеевна помогает. Четвертый день - вдруг поразительно. Потом на смену Феликсу прилетает моя жена: у маэстро огромный архив, его надо сканировать. Кроме того, я чувствовал: хорошо, чтобы здесь был кто-то еще - и я точно знал, кто. Катино прибытие его оживило: незнакомая молодая женщина, ситуация стала по-настоящему мужской, а он - настоящий мужчина. Он стал рассказывать ей, закипела жизнь... Таким образом мы снимали и снимали, ездили с ним к врачам. Не думал, что такое еще может случиться в моей жизни - полное доверие, с полуслова. Вы ничего друг про друга не знаете, но как бы и знаете всё. Когда мы собрались во дворе отмечать окончание съемок - продлились они немного, дней двенадцать, - зазвонил телефон, как в плохом кино. Врач сказал, что он ошибся, назвав результаты анализов хорошими: они плохие. И надо срочно отвезти Рудольфа Борисовича в больницу. Мы отвезли его в больницу, оттуда уходили с чувством горя. Это чувство означало, в том числе, и то, что я не смогу отправить этот материал в корзину - даже если он не получился. - Окончив съемки, вы были уверены в этом? "Не получилось"? - Да, конечно. Я думал, что это нельзя сложить… Надо сказать вот что. Сначала ему нравилось сниматься. Но потом он сказал: "Я себя неправильно веду, нехорошо. Я трачу время на эти съемки, а мне необходимо закончить работу". Всё это время он вносил самые последние поправки в "Искусство фуги" Баха – в свою оркестровку и в свое завершение этого неоконченного баховского произведения. Всего он работал над этим, получается, почти сорок лет. - Но в своем фильме вы приводите рукописную "резолюцию" Шостаковича - там говорится о "достойном баховского произведения" финале Баршая, написанном еще при жизни Дмитрия Дмитриевича. - Представьте себе. Баршай счел, что в его работе остались моменты, звучащие недостаточно гармонично. Он решил, что туда надо ввести еще один инструмент - старинный, баховских времен гобой да качча (охотничий гобой, предшественник английского рожка. - РС). - Движение музыкантов-аутентистов Баршай тоже не одобрял - заостряя внимание, помимо прочего, как раз на гобоях: "Нынешние более совершенны по интонации, чем барочные, хотя есть исполнители, умеющие управляться с оригинальными образцами очень даже хорошо". И далее: "Однажды слышал "оригинальное" исполнение "Искусства фуги" ансамблем по-настоящему замечательных немцев. Играли они чисто, здорово, сыгранно - но это был кошачий концерт: "Иии... ииии... иииии... ииииии...." Я в ужасе бежал из зала". Что-то изменилось в нем под конец? - Он не любил аутентичное исполнительство как принцип, а этот инструмент - полюбил. Баршай с удовольствием объяснял, показывал в партитуре, над чем он работает. Вскоре после нашего отлета я уже один вернулся в Рамлинсбург, чтобы присутствовать на похоронах. Я увидел, что около огромного письменного стола Рудольфа Борисовича стоит его кровать, которую Лена по его просьбе переставила к столу, чтобы он мог работать и закончить недописанную Бахом фугу из "Искусства..." И он закончил. На столе лежала рукопись, приготовленная для издательства "Сикорски", завершенная буквально за два дня до смерти. Об этом в фильме не рассказано. - Зато показаны сами похороны. – Я решительно не хотел их снимать. Спросил теперь уже вдову: "Лена, если вы хотите - могу снять. Сам - не хочу. Мне кажется, не все в жизни надо превращать в киношку. Но если вам кажется, что это нужно снять..." Она сказала: "Кажется, нужно". Горестно было. Швейцария Швейцарией, но когда человека, не меньшая часть жизни которого прошла в твоей родной стране, ты хоронишь в деревне Рамлинсбург на вершине холма, на маленьком кладбище - испытываешь сложные экзистенциальные переживания… Я вернулся. Стал думать, делать - не получалось. - Не знали, про что? - Вы помогли сформулировать: всё, про что я знал, не получалось сделать в форме увлекательного рассказа. Разве что домашнее видео для людей, которые готовы в течение трех часов слушать тяжелую речь мудрого старика. - Разве "Подстрочник" и Лилианна Лунгина делалось ради увлекательности, а то и развлекательности? Она просто рассказывала свою жизнь. Остальное - заслуга авторов, ваша и Вадима Юсова. Но от этого монолог не перестал быть монологом. Тот же жанр, что и в случае с Баршаем, нет? – Увлекательно, но не развлекательно. Нам попросту должно хотеться продолжения, а это не получалось. Я подумал, что материал нужно отдать. В архив. Журналистам. Авторам просветительских программ, которые сделают из этого материала телевизионную статью о Рудольфе Борисовиче. А может, и не одну. Я даже договорился о встрече с большими телевизионными начальниками - правда, не говоря, по какому поводу. Собрал все кассеты в сумку, пошел - и понял, что нет, не могу никому это отдать. Мне пришлось перезвонить этим значительным людям с извинениями - вот, я такой неточный человек, тема нашей встречи более не существует... Я попытался сделать все не так, как себе представлял изначально - а по законам, скорее, музыкальной логики. - Кто учил вас музыке? - Сначала мой дед, Давид Яковлевич Дорман. В 20-е - 30-е годы он был довольно известным джазовым композитором. Люди старшего поколения и любители ретро знают танго в исполнении Изабеллы Юрьевой "Сердиться не надо"; его написал дед. Потом я ходил в музыкальную школу, но оказался нерадивым учеником. Играть очень любил, целыми днями, а заниматься нет. Может быть, зря все мои взрослые поддались на мою лень; жалею об этом. Впрочем, жалеть легко – гораздо легче, чем заниматься музыкой всерьез. У меня маленькое недолгое незаконченное музыкальное образование. Но зато я люблю музыку, испытываю перед ней особое чувство трепета и вины - что усугубляет. - И музыкальная логика дала перспективу? – Скажем так: я примерно понимал перспективу, без этого нельзя. Но я не был уверен, не закончится ли все это через десять минут. Как шахматы: я играл белыми, а фильм о Рудольфе Баршае - черными. - Так не всегда у вас? - Нет, думаю, не всегда. Во всяком случае, такой напряженный поединок - редкость. - "Подстрочник"? - Там основной матч происходил на съемочной площадке - как чаще всего и бывает в так называемом документальном кино (не очень понимаю, что значат эти слова). В игровом кино основной матч происходит до съемок, когда делается сценарий... В "Подстрочнике" я был в большей степени помощником Лилианны Зиновьевны. А в этом фильме - выражаясь рискованно - скорее, Рудольф Борисович оказался моим помощником. Мне было труднее рассказать про него. А ему не всегда хотелось рассказывать про себя. Вечная история. - Скрывался, прятался в разговоре? - Не то, чтобы. Он всегда занимался не словом, а музыкой. О себе он рассказывал в совсем иных формах. - Вновь из нашей с ним беседы: "Показ очень важен; но важно и то, ради чего маэстро останавливает репетицию, что он скажет, когда оркестр молчит и слушает его. Очень мало тех, кто скажет дело". И потом, дирижер - во многом функционер, хоть он и не сидит в кресле. Ему положено ездить, объяснять, выбивать, излагать. Особенно советскому дирижеру, каковым долгое время был Баршай - создавшему оркестр с нуля, без денег. Он просто обязан быть речистым в том, что не касается музыки: с показа бюджет не изыщешь и людей не сохранишь. - Думаю, если бы он был записным говоруном, то мне не было бы интересно делать с ним кино. Когда мы отмечали завершение наших съемок, я сказал ему: "Мне кажется, что вы всю жизнь занимались музыкой и сами стали музыкой". Он улыбнулся и не протестовал. Я действительно думаю, что он стал не человеком, вспоминающим о своей жизни: он стал музыкой. Елена Сергеевна рассказала мне о его последних днях в больнице - Рудольф Борисович говорил: "Я все время слышу потрясающей красоты музыку, которую я никогда не смог бы записать нотами". А отношения с оркестром - особая тема. Очень надеюсь, что в издательстве Corpus у Вари Горностаевой выйдет книжка, там будет про это много. - Подобная книге "Подстрочник", вышедшей там же после предыдущей премьеры? - Да, со многим из того, что не вошло в фильм - в том числе о работе с оркестром. Из нее ясно: он умел говорить, но предпочитал показывать, как настоящий мастер. Баршай был выдающимся, а может быть и великим исполнителем на альте - первым солирующим альтистом в СССР. Но, когда он выходил к оркестру, он не говорил, что здесь нужно изобразить всю Weltschmerz (мировую скорбь. – РС) и прочее. Он говорил: "пожалуйста, в этом месте смычком в этом месте вот под этим углом вниз". Не занимайся болтовней, не забивай музыкантам голову, а покажи, как. Впрочем, Баршай рассказывал смешную историю о том, как работал с одним английским оркестром, еще не зная английского (потом в эмиграции он все языки выучил будь здоров). Он не мог объяснить оркестрантам нужное ему звучание в Первой симфонии Малера - и сказал: "а вот тут птички полетели, птички!" Почему-то им показалось, что это невероятно смешно, и всё получилось. Так что сказать он мог - и мы с вами видим, как он говорит. Но он не был человеком устного слова: другая натура человеческая. Очень хорошо знал поэзию, любил - и в этом наследовал высокой традиции своих учителей. Легендарный Илья Мусин - у него учились все: Гергиев, Темирканов, Баршай – говорил им: "Каждый день учите по стихотворению - это необходимо и для вашей работы". Баршай поначалу дирижировал без партитуры, все знал наизусть. Потом счел это позерством, данью моде – и вернул партитуру на пульт. Но все равно всё знал наизусть – Что еще ушло из "Ноты"? Может быть, особо резкие оценки чего-нибудь или кого-нибудь? – Он избегал резкостей. Может быть, горечь - да, но не резкость: он прощался с жизнью. Он знал, что фильм увидят соотечественники, и повторял: "Я очень не люблю, когда о России говорят плохо. Мне это неприятно, мне это больно". Я испытывал странное чувство. Слова об отношении к Отечеству так залапаны нехорошими людьми, что, когда их произносит человек безусловно хороший и искренний, я испытываю испуг: а поймут ли его другие, не подумают ли, что это дежурные патетические восклицания. Нет, не дежурные и не патетические. В последние годы он очень хотел приехать в Россию, чтобы создать здесь новый камерный оркестр. Были люди, готовые ему в этом помочь. Но он не успел. - Даже в его возрасте? - Ну что вы! Рудольф Борисович всё повторял, что у него в ноябре важный концерт в Германии, и что я должен туда приехать и снять, как он дирижирует Восьмым квартетом Шостаковича в его переложении для симфонического оркестра. Предполагалось, что после этого концерта Баршаю будут вручать важную музыкальную премию. Концерт состоялся, но за пультом был другой дирижер, а премию получила уже вдова Баршая. И программа была той же. - Едва ли не более отрадно то, что ваш и без того сложный роман с телевидением не прервался после вашего громкого отказа от ТЭФИ за "Подстрочник". – Даже не знаю, что сказать. Это все равно, как если бы вы меня спросили о романе воды с водопроводным краном. Мне хочется думать, что телевизионные каналы существуют только для того, чтобы показывать. На них есть замечательные люди. Сергей Леонидович Шумаков, который был одним из главных энтузиастов показа "Подстрочника" на канале "Россия", возглавил телеканал "Культура", и канал при нем очевидно расцвел. В этом повезло не мне одному. Но главная моя радость - в том, что мы, оказалось, ценим в кино одно и то же. Ну, я уже пережил это в случае с "Подстрочником". Я сказал тогда Шумакову, что не ожидал встретить такое понимание в таком кабинете. "Ноту" я принес Сергею Леонидовичу, будучи готовым к тому, что он скажет, например: "Фильм слишком длинный, это тяжело". Я это сам понимаю: полтора часа - это тяжело, нельзя делать такие длинные фильмы, нельзя. Но так получилось. - "Подстрочник" идет более 400 минут. Вы легализовали формат. - Нет, здесь это совершенно не вариант. Но он услышал фильм, понял его. - Героиня "Подстрочника" стала для многих примером того, как частная биография может одержать историческую победу не только над самым крепким официозом, но и над делом жизни самого рассказчика: о переводчице, принесшей нам "Карлсона", после фильма говорят меньше, чем о жизни Лилианны Лунгиной как таковой. Зрительские массы в очередной раз всё решили по-своему? – Я про это много думал. Надумал примерно вот что: здорово, что в другой системе ценностей история Лилианны Зиновьевны тоже оказалась ценностью - проще говоря, что ее увидели люди, много людей. Наверное, это здорово. Но, прежде всего, я вообще не уважаю цифры - в них всё неправда. - Включая десять тиражей "Подстрочника" в книжном варианте? - Нет, эти тиражи тоже правда, но для человеческой правды она ничего не значит. Важна правда одного человека, его отклик. Правда - это когда Женя Лунгин, младший сын Лилианны Зиновьевны, получил письмо от женщины, признавшейся ему, что хотела свести счеты с жизнью, но отказалась от этой мысли, увидев случайно "Подстрочник". Не уверен, что все должно измеряться смертью и жизнью - но это впечатляющая правда. Что же касается числа людей, которые посмотрят фильм… Мне кажется, что качество зрителей важнее, чем их количество. Есть отдаленная цена сегодняшнего успеха, и она бывает ужасной; пример тому – результаты деятельности телевизионного канала, который развращает зрителей. Сегодня ты имеешь этот самый рейтинг, будь он проклят… да он и проклят - а что ты будешь иметь через пять лет, каких людей? Если уж все там такие прагматики собрались - считал ли кто-нибудь из них убытки от того, что через пять лет (а может быть, быстрее) будут такие люди? Я не экономист, мне считать не надо, я знаю и так: эти убытки огромны. А еще у нас любят размышлять об обороноспособности Отечества - считал ли кто-нибудь, как сказывается на ней отношение к нам как к идиотам? Без всякого уважения отношусь к количеству, когда речь идет о зрителях. И - счастлив, что на это откликнулись столько людей. - Кстати, бестактный вопрос: на что вы жили в течение 11 лет пути с "Подстрочником" к экрану? - Сам не очень понимаю, на что. Главным образом, на то, что мой мастер Людмила Владимировна Голубкина (я учился на ее с Лунгиным курсе) взяла меня помощником в свою мастерскую на Высших режиссерских и сценарных курсах. Это давало возможность сводить концы с концами. Кроме того, я еще делал кое-какие переводы - Вуди Аллена переводил; у меня вышли ("у меня"; вот как заговорил) два его сборника - "Шутки Господа" и пьесы "Риверсайд-драйв". - "Шутки Господа" могу цитировать километрами, а переводчика не вспомнил. Вечная несправедливость. - Так и должно быть! Мне кажется, что и режиссеров никто не обязан знать. Эти причуды пошли из вульгарного ХХ века - когда возникла система звезд, желтая пресса и прочая ахинея. Совершенно не обязательно знать, кто сделал фильм. - Не буду спрашивать о планах. Может, игровое кино? - Было бы здорово, конечно, на Страшном Суде сказать, что всё, что я делал, было игровым кино - но, к сожалению, это неправда. Если я не сниму игрового кино, то дела мои плохи.