воскресенье, 23 августа 2015 г.

Григорий Ревзин - Люди уверены, что дело идет к катастрофе.

Люди уверены, что дело идет к катастрофе. Элиты, разумеется. По-разному уверены – бизнес, интеллектуалы, политики, ученые, арт-деятели – но что к катастрофе, сомнений нет. И люди из власти, с которыми встречаешься, тоже ждут катастрофы. Никакого иного варианта развития событий не предусмотрено ни у кого.
Сам при этом никто к катастрофе не ведет. Не то, что у кого-то есть программа, цель, ставка на катастрофу. Нет, отобрать у Пескова часы, у Якунина шубы, а у Володина дачу – это есть. Но помимо этих грандиозных задач скорее общая позиция такова, что мы занимаемся своим делом – творчество там, бизнес или воруем – а она произойдет неминуемо, а мы и дальше будем заниматься тем же самым. Кто-то пытается обезопаситься в смысле запасного аэродрома, большинство даже и этого не делает, считая, что надо продолжать делать то, что умеешь и привык делать. Никакого мало-мальски осмысленного плана менеджмента катастрофой не существует.
Ни у кого нет и идей, как ей противостоять. Нам понятно, что все действия власти – репрессии, война, кульбиты с рублем или уничтожением продуктов, ремонт улиц или разгром выставок – катастрофу усугубляют. Мы повторяем «власть этого не понимает», но не уверен, что кто-то в это верит. По опыту общения с представителями власти известно, что они во-первых обладают высокой способностью понимания, во-вторых, в силу профессиональных занятий, понимают несколько быстрее остальных. Катастрофа – социальная, государственная, цивилизационная – превратилась в нечто схожее с явлением природы. То, что она сметет все элиты – вот всех нас и сметет -- бизнес, интеллектуалов, политиков, ученых, арт-деятелей – все тоже понимают, но как-то вчуже. Зима близко. Человек смертен.
Это страшно интересно. Я всю жизнь до сего времени не мог понять, как Россия свалилась в катастрофу 1917 года. Просто до меня не доходило – как они могли. Я хорошо знаю историю, знаю, кто чего делал, но вот этот первый, детский вопрос, он меня преследует чуть не всю жизнь. Откуда этот синдром коллективной обреченности? Почему ничего не делали интеллектуалы? Ученые? Институты? Где была церковь? Что делал бизнес? Почему никто не сопротивлялся маргинальной группе с безумными идеями, суть которых нечего и обсуждать на фоне того, что они уничтожили, а уничтожили все. Что вообще делали все, кроме тех, кто заразился безумием?
И ведь это тянулось долго, лет 20. 20 лет люди говорили – все говорили -- что все идет к катастрофе, что обрушение мира неминуемо, но ничего не сделали, чтобы его предотвратить. И все исчезли в этой катастрофе. Почему? Как? Где было их чувство самосохранения?Недооценивали одичания? Не понимали силы ненависти друг к другу? Бросьте! Прекрасно понимали. Как понимаем и мы. Вы вот fb вокруг себя читаете, вы правда думаете, что в этот раз все тихо обойдется? Что мы не будем убивать друг друга?
Егор Гайдар в «Гибели империи» задавался тем же вопросом в специальной перспективе – размышляя над событиями 1993 года, когда он призвал граждан выйти на улицы и противостоять путчу. У него там рассуждение про то, что 50 тысяч озверевших психов победили потому, что им никто не противостоял, и нужно было всего-то позвать людей для противостояния. Позови – и придут, потому что они же кровно, самим своим существованием заинтересованы в том, чтобы мир был нормальным. И он позвал. И пришли.
Ок, кто сегодня, в момент катастрофы, пойдет защищать Путина? Это вообще мыслимо для любой из сегодняшних элит -- бизнеса, интеллектуалов, политиков, ученых, арт-деятелей – самому выйти защищать Путина и других призвать? Я – не выйду и не позову, прекрасно понимая, что впереди. Рот не откроется, и мне кажется, ни у кого не откроется. По чьему призыву мы сможем соединиться для того, чтобы не сгинуть? Власти? Парламента? Церкви? Олигархов? Это совершенно исключено. Мир -- не защищаем. Даже если у кого-то есть какая-то репутация, она будет потеряна немедленно в тот момент, когда он призовет противостоять катастрофе.
И я наконец понял, что произошло с Россией Николая Второго. Вот ровно это.

среда, 19 августа 2015 г.

воскресенье, 16 августа 2015 г.

пятница, 24 июля 2015 г.

четверг, 23 июля 2015 г.

воскресенье, 5 июля 2015 г.

среда, 3 июня 2015 г.



Интернет-пользователей в Китае возмутила опубликованная в Сети эротическая фотосессия, в которой модель позирует на фоне пекинского Запретного города. В случае задержания девушке грозит арест на срок до 10 суток.


 http://s00.yaplakal.com/pics/pics_original/7/0/7/5562707.jpg

понедельник, 30 марта 2015 г.

Борис Парамонов
Гоголь, убийца животных


В этом году в трех номерах петербургского журнала "Звезда" был напечатан дневник Даниила Данина — известного популяризатора современной физики, в молодости бывшего литературным критиком. Это дневник одного года его жизни, поэтому публикация называется "Монолог-67". Это приятный текст, но я заговорил о нем только по одной причине: там приводятся слова Ахматовой о Викторе Шкловском, звучащие примерно так: Шкловский и его коллеги придумывали литературные теории, потому что они ничего не понимали в литературе. Я не цитирую прямо это место по достаточно интересной причине: не мог его найти, дважды пересмотрев весь текст публикации. Это значит, что я и не хочу его найти, мое бессознательное этому противится. Не хочу слышать такого о любимом мной Шкловском от нелюбимой Ахматовой. Но согласитесь, что такая оценка, данная выдающимся поэтом, что-то да значит, даже если вы не соглашаетесь с самой оценкой. Зерно истины, содержащееся в этих словах Ахматовой, то, что формальное литературоведение, созданное Шкловским и коллегами, не есть последнее слово о литературе. Можно, даже должно и по-другому на нее смотреть. Неокончательность формализма — в самой его методологии как научного построения. Наука не может охватить такие явления духовной деятельности, как литература, искусство вообще. Прием науки — любой науки — методологическая абстракция, а литература как форма искусства имеет дело с целостностью, то есть конкретностью, человека — конкретностью в гегелевском смысле всеобщности.
Я это говорю к тому, что сегодня речь пойдет об одном писателе-классике, наследие которого явно не укладывается в рамки какого угодно формального исследования — писателя, масштаб и влияние которого приобрели несомненное метафизическое измерение, не подлежащее, вернее не поддающееся никакому анализу, даже психоанализу. Речь пойдет о Гоголе. Выяснилось, что это писатель совсем не устаревший, даже, можно сказать, актуальный — политически злободневный. И тут нужно вспомнить опять же Шкловского, говорившего, что классиками объявляют писателей — конечно, определенного масштаба, — когда их сочинения теряют идеологическую и политическую актуальность, когда их можно не рискуя ничем отдать школьникам. Я утверждаю, что Гоголя нельзя давать школьникам - и особенно раннего Гоголя; а такого как раз и дают, причем школьникам младших классов. Изучение, скажем, "Тараса Бульбы" шестиклассниками — это скандал.
И тут встает вопрос, наличествующий и остро обсуждаемый в Америке: о пресловутой политической корректности в преподавании литературы. Во многих школьных библиотеках изымаются книги американских классиков — скажем, "Приключения Гекльберри Финна". Это кажется чем-то уж совсем неподобным. Люди, проводящие такие меры, говорят, что в книге содержатся расистские обертоны: негр Джим представлен так, как сейчас бы никакого негра не представили. Признаюсь, я этого никогда не понимал, — зная из своего любимого Шкловского, что литература к жизни отношения не имеет; его словами: литература относится к жизни, как варенье к садоводству (вообще-то эти слова он извлек из немецкого драматурга Грильпарцера, сказавшего, что отношение искусства к жизни это отношение вина к винограду). Конечно, я знал и знаю, что расовая проблема в Соединенных Штатах не утратила своей остроты, но какое, казалось бы, отношение к этому имеет литература, несомненная американская классика: единогласно считается, что "Гекльберри Финн" — лучшая американская книга. Но вот совсем недавно я начал понимать, какие тут эмоции возможны, — перечитав по одному поводу гоголевскую "Страшную месть". Не угодно ли послушать: На пограничной дороге, в корчме, собрались ляхи и пируют уже два дни. Что-то немало всей сволочи. Сошлись, верно, на какой-нибудь наезд: у иных и мушкеты есть; чокают шпоры, брякают сабли. Паны веселятся и хвастают, говорят про небывалые дела свои, насмехаются над православьем, зовут народ украинский своими холопьями и важно крутят усы, и важно, задравши головы, разваливаются на лавках. С ними и ксендз вместе. Только и ксендз у них на их же стать, и с виду даже не похож на христианского попа: пьет и гуляет с ними и говорит нечестивым языком своим срамные речи. Ни в чем не уступает им и челядь: позакидали назад рукава оборванных жупанов своих и ходят козырем, как будто бы что путное. Играют в карты, бьют картами один другого по носам. Набрали с собою чужих жен. Крик, драка!.. Паны беснуются и отпускают шутки: хватают за бороду жида, малюют ему на нечестивом лбу крест; стреляют в баб холостыми зарядами и танцуют краковяк с нечестивым попом своим. Не бывало такого соблазна на Русской земле и от татар. Видно, уже ей Бог определил за грехи терпеть такое посрамление.
Кто скажет, что это описание утратило актуальность, пусть вспомнит хотя бы о новом российском законе касательно религиозных конфессий: его составляли люди, до сих пор руководствующиеся в своем отношении к католицизму приведенным гоголевским текстом.
Вспомним также, что у Гоголя плохим ляхам и нечестивым жидам противостоят хорошие казаки — персонажи "Тараса Бульбы" и той же "Страшной мести". В воспевании казацких добродетелей шовинизм Гоголя доходит до самых что ни на есть превосходных степеней. И опять же трудно отнести этот сюжет к исторически изжитым и эстетически законсервированным, встречая такие, например, сообщения в российской прессе, — я цитирую статью Валерия Хилтунена из "Литературной Газеты" от 17 сентября, под названием "Атом мирный, а казак?": В редакцию поступило сообщение о том, что на южных рубежах культуры создан блок "Крестоносцы", объединивший российских анархистов, экологов и казаков в общей ненависти к ядерной энергетике и конкретно — к Ростовской АЭС. А из истории я помню, что крестоносцы переносили наряду со святой водой еще и пламень... я уже имел однажды счастье наблюдать за казаками, помещенными в непривычную среду. Несколько лет назад я спокойно гулял в окрестностях Воробьевых гор и был немало озадачен — молодые нарядно одетые люди, гордо неся перед собой наголо обнаженные палаши, шли к Госцирку с такими лицами, будто хотят взорвать это здание, чем-то оскорбившее их эстетическое чувство. Поскольку сам я давно не брал в руки ни шашек, ни мечей, но отличаюсь болезненным любопытством, я все-таки проник в автобусы, которые повезли донских казаков в Обнинск на симпозиум по ядерной энергетике, который проводил в их честь перепуганный научный мир, услыхавший, что в среде казачества зреют гроздья гнева по поводу идеи строительства АЭС на их исконных землях. Надо сказать, — продолжает Валерий Хилтунен, — что в автобусе мне был учинен допрос, не являюсь ли я жидовской мордой, коварно внедрившейся в казачьи массы для разложения их духа. Приехав в Обнинск, казаки совершили торжественный молебен, причем один юноша бледный со взором камикадзе шептал губами все о том же — просил Господа, чтоб тот взорвал АЭС и извел жидов. Уж больно методы простые — старым казачьим способом враз решить проблему, над коей человечество еще долго будет биться, до тех пор пока не найдет альтернативных источников энергии. Например, приручит ветер, хотя из лекции одного обнинского профессора я узнал, что надежд пока немного, тем более что большое количество ветряков, как оказалось, способствует своей вибрацией массовой шизофренизации населения и процентов на пятьдесят снижает мужскую потенцию. В этом месте, помню, аудитория закричала "Не любо!", потому что какому же казаку такая перспектива понравится? Профессор, кстати, с виду был и не еврей вовсе. Он бормотал еще и про успехи Норвегии и других развитых стран в защите окружающей среды, но это уже было им и не любо, да и не понятно. Казаки знали, что есть лишь один выход — молиться и мешать наступлению дьявольского прогресса во всех его видах. У Блока есть статья под названием "Дитя Гоголя"; не кажутся ли вам дитятями Гоголя эти казаки?
Нет ни одного русского писателя, вокруг которого так бы скапливались и клубились всякого рода мифы — страшноватые, надо сказать, мифы. Самый главный и самый страшный из них — Гоголь был похоронен заживо, и когда, много лет спустя после его смерти, понадобилось вскрыть его могилу, обнаружили, что он лежит в гробу перевернувшись. Этот сюжет неоднократно вдохновлял художников: вспоминается стихотворение Вознесенского, и Синявский писал об этом в своей книге о Гоголе, а совсем недавно появилась повесть Анатолия Королева "Голова Гоголя". Встающие из земли мертвецы — один из постоянных образов гоголевской фантазии. Можно и о нем самом сказать, что он такой же встающий из земли мертвец: мертвый, хватающий живых. То есть в каком-то мистическом смысле Гоголь и не умирал вообще — но и при жизни не жил, а вел, вместе со своими героями, какое-то призрачное существование.
Помимо страшных мифов о Гоголе существовали и смешные — например, о том, что он был реалист, сатирик и даже юморист. Этот гоголевский миф разоблачил в начале века Василий Розанов. Главная его мысль была: о каком реализме можно говорить, когда персонажи Гоголя — неживые? Процитируем знаменитую статью Розанова, положившую начало новому гоголеведению:
Это восковой язык, в котором ничего не шевелится, ни одно слово не выдвигается вперед и не хочет сказать больше, чем сказано в других. И где бы мы ни открыли книгу, на какую бы смешную сцену ни попали, мы увидим всюду эту же мертвую ткань языка, в которую обернуты все выведенные фигуры, как в свой общий саван... Это — мертвая ткань, которая каковою введена была в душу читателя, таковою в ней и останется навсегда... ... мир его не похож ни на какой мир. Он один жил в нем; но и нам входить в этот мир, связывать его со своею жизнью и даже судить о ней по громадной восковой картине, выкованной чудным мастером, — значило бы убийственно поднимать на себя руку. (Эти люди — не живые): "... разве человек Плюшкин? Разве это имя можно применить к кому-нибудь из тех, с кем вел свои беседы и дела Чичиков? Они все, как и Плюшкин, произошли каким-то особенным способом, ничего общего не имеющим с естественным рождением: они сделаны из какой-то восковой массы слов...
Обратим внимание на слово "воск", многократно повторенное Розановым: это именно гробовая ассоциация: восковые свечи над покойником, восковой венок на могиле. Розанов говорит далее, что даже дети у Гоголя — неживые карикатуры: таковы маниловские сыновья Фемистоклюс и Алкид. А я вспоминаю смешной случай: как в Риме в 77 году, увидев в книжном магазине "Мертвые души": по-итальянски — "Анима морте"; я спросил двенадцатилетнего сына, понимает ли он, что это значит. "Понимаю, — ответил он: — убийца животных".
Я хочу вернуться к статье Блока "Дитя Гоголя", написанной им в марте 1909 года, к столетнему юбилею гоголевского рождения. Статейка небольшая, и кажется поначалу, что не очень-то и важная. Но интересно, что Блок включил ее в сборник "Россия и революция", изданный в 1919 году; значит, после всех катастрофических событий этого десятилетия он посчитал, что старая юбилейная статья выдерживает масштаб этих катастроф.
Процитируем кое-что из статьи "Дитя Гоголя": Если бы сейчас среди нас жил Гоголь, мы относились бы к нему так же, как большинство его современников: с жутью, с беспокойством и, вероятно, с неприязнью: непобедимой внутренней тревогой заражает этот единственный в своем роде человек: угрюмый, востроносый, с пронзительными глазами, больной и мнительный.
Источник этой тревоги — творческая мука, которою была жизнь Гоголя. Отрекшийся от прелести мира и от женской любви, человек этот сам, как женщина, носил под сердцем плод: существо, мрачно сосредоточенное и безучастное ко всему, кроме одного: не существо, не человек почти, а как бы один обнаженный слух, отверстый лишь для того, чтобы слышать медленные движения, потягивания ребенка. Далее в статье Блока оказывается, что этим ребенком, этим дитятей Гоголя была — сама Россия. "Русь! Чего же ты хочешь от меня?" — приводит Блок знаменитые слова Гоголя — и отвечает на них: Чего она хочет? — Родиться, быть. Какая связь между ним и ею? — связь творца с творением, матери с ребенком.
Та самая Русь, о которой кричали и пели кругом славянофилы, как корибанты, заглушая крики матери Бога; она-то сверкнула Гоголю, как ослепительное видение, в кратком творческом сне. Она далась ему в красоте и музыке, в свисте ветра и полете бешеной тройки... Там сверкнуло чудное видение. Как перед весною разрываются иногда влажные тучи, открывая особенно крупные, точно новорожденные и омытые звезды, так разорвалась перед Гоголем непроницаемая завеса дней его мученической жизни; а с нею вместе — завеса вековых российских буден; открылась омытая весенней влагой синяя бездна, "незнакомая земле даль", будущая Россия...
В полете на воссоединение с целым, в музыке мирового оркестра, в звоне струн и бубенцов, в визге скрипок — родилось дитя Гоголя. Она глядит на нас из синей бездны будущего и зовет туда. Во что она вырастет, — не знаем; как назовем ее, — не знаем. Впечатляющий текст — для людей, знающих, во что выросла Россия после гоголевского юбилея и как она стала называться, какое дитя породил Гоголь без посредства незнаемых им женщин. Это было дитя мертворожденное. Чего еще можно было ждать от Гоголя — писателя, убивавшего все своим прикосновением, как об этом гениально написал Розанов?
В "Опавших листьях" Розанов зафиксировал крайне интересный сюжет: как ненавидела Гоголя его жена, женщина вполне бытовая и многодетная. А мемуаристы пишут, что жена Розанова вообще терпеть не могла почти всех его литературных знакомцев. Это не значит, что она была фурия; это значит, что розановские знакомцы были чем-то вроде Гоголя в рассуждении семейного вопроса в России.
Мне бы не хотелось уходить здесь в индивидуальную психопатологию: эта тема начинает меня утомлять. К сожалению, она принудительно навязывается русскими культурными сюжетами. О Гоголе тот же Розанов говорил как о некрофиле: женские его образы — сплошь покойницы, у которых что-то черное сквозь белое тело просвечивает. Определяющей в этом отношении работой считается книга американского слависта Саймона Карлинского "Сексуальный лабиринт Николая Гоголя", где он трактуется как репрессировнный гомосексуалист.
Не могу сказать, что Карлинский убедил меня стопроцентно, но, конечно, некоторые гоголевские тексты дают основания для такой классификации — например, отрывок, названный "Ночи на вилле". И трудно, конечно, пройти мимо его анализа "Вия": что такое Вий, можно понять, вспомнив сходно звучащее русское слово из трех букв и с тем же окончанием. Женщина, прекрасная паночка для Хомы Брута не существует, это труп (он же ее и убивает), но влечет его этот самый Вий — влечет и смертельно страшит: бессознательным страхом человека, не понимающего природы своих влечений, всячески их вытеснившего.
Но все же в связи с Гоголем хочется говорить не о Фрейде, а о Юнге. Гоголь проник в русское коллективное бессознательное и гениально его выразил. Поэтому он не совсем фантаст, какой-то реализм у него есть, причем реализм в высшем смысле. Об этом писал Бердяев в замечательной статье "Духи русской революции". Гоголь оказался реалистом, писал Бердяев, созданных им героев мы видим живущими сейчас. Хлестаков и Чичиков действуют в русской революции: первый разъезжает в бронепоезде, рассылая декреты, а второй руководит социалистической экономикой. Русская революция — смесь маниловщины с ноздревщиной. Эти формулы Бердяева верифицируются понятием архетипа, введенного в глубинную психологию Юнгом. Гоголь угадал архетипы русской жизни. Вот эти казаки, которые с шашками наголо отправились рубать атомную электростанцию, — один из таких архетипов. Конечно, реальность, открывшаяся Гоголю, частична, а не целостна, Россия к ним не сводима, но она, такая реальность, тоже существует, причем вечно, в некоем вневременном измерении. Гоголь угадал и увидел в России ее абсурдную сторону, какую-то гигантскую метафизическую нескладицу русской жизни как определяющий ее закон. Россия у Гоголя — страна, которая не столько живет, сколько выдумывает свою жизнь, расплывается в странных фантазиях. Какую-то нежизненность усмотрел Гоголь в этом гигантском и могучем на вид теле.
Как и подавляющее большинство человечества, я не принадлежу к поклонникам солженицынской эпопеи "Красное колесо", но не могу не признать, что в ней встречаются сильные страницы. Одна сцена, даже целая глава просто гениальна: разговор Ленина с Парвусом, теснящихся на узкой эмигрантской койке. Возникает ощущение какого-то гомосексуального брака, порождающего мертвый плод — русскую революцию. У Солженицына нельзя обнаружить следы гоголевского влияния, но эта сцена кажется гоголевской — не стилистически, а именно архетипически. То есть Солженицын на короткое время и в пространстве одной главы проник в тот же русский архетип. Но Солженицын все же пишет задним числом, а у Гоголя мы встречаемся с предвидением русского будущего, с неким пророчеством. Природа пророчеств, как объяснил Юнг, вообще такова: слияние индивидуального бессознательного с коллективным бессознательным. Человек начинает видеть нечто, выходящее за грани его собственной личности, — и в пространстве, и во времени. Самый известный пророк европейской истории — Нострадамус. Конечно, тексты его не прямые, трудно в них разобраться, но люди, считающие, что они разгадали его шифр, дают толкования совершенно сногсшибательные. Например, по Нострадамусу — согласно его интерпретаторам — получалось, что большевицкому режиму срок — семьдесят четыре года и семь месяцев, то есть он должен пасть в 1991 году. Не этого ли мы были свидетелями?
В русской литературе можно указать примеры подобных пророчеств — у Андрея Белого, писателя, кстати сказать, находившегося под огромным влиянием Гоголя. В "Серебряном голубе" он предсказал, да прямо и описал феномен распутинщины — простонародного темного мистицизма. Важны также "Записки чудака" — книга, которую высмеял Мандельштам, не увидевший этого ее аспекта: проникновение индивидуума в сверхиндивидуальную душу мира. И очень выразительно звучит роман "Москва под ударом" — 27-го года, в котором дана символическая картина пресловутых московских процессов, состоявшихся через десять лет.
Хочется сказать еще несколько слов о Белом, коли мы уже цитировали Блока, — эта пара ходит и должна ходить вместе. У него есть статья "Луг зеленый", дающая интересную интерпретацию гоголевской повести "Страшная месть". Белый нашел женскую идентификацию России у Гоголя — пани Катерина, погубленная ее отцом-колдуном. Вспомним, что отец Катерины склоняет ее к противоестественной с ним связи. Вспомним также, что он дан в образе некоего заморского человека, как бы иностранца: не ест галушек и свинины, а все попивает из фляжки какую-то черную водичку. Исследователи высказали предположение, что это кофе, западный напиток. Такие и подобные детали позволяют видеть в "Страшной мести" как бы притчу о гибели России, идущей с Запада, некое гипертрофированное славянофильство. Но если мы спроецируем сюжет на индивидуальные особенности Гоголя, то получится нечто иное и не менее интересное: гоголевское антизападничество окажется тогда теми же страхами репрессированного полового эксцентрика. Получается, что инцестом подменен гомосексуальный мотив: дитя Гоголя, Россия боится Запада, как сам Гоголь — собственных бессознательных влечений. Россия вытесняет свою любовь к Западу как нечто противоестественное и постыдное, видит в ней грех. Таков мистика, а правильнее сказать психопатология русского славянофильства.
Что касается гоголевского колдуна, не евшего галушек и свинины, то я на его стороне. Я сейчас соблюдаю диету, и мне близок человек, понимавший вредность мучных изделий и жирного мяса.

пятница, 6 марта 2015 г.

No comment

"Никогда прежде наш народ не выказывал такого величия духа, такого характера. И против этого-то народа, которому человечество обязано великими достижениями, народа поэтов, художников, героев, святых, победителей, против этого-то народа чья -то рука поднимется применять санкции!"

             Бениито Муссолини 1935 год, 2октября

понедельник, 2 марта 2015 г.

No comment

https://img-fotki.yandex.ru/get/6834/19902916.21/0_db746_f9766814_orig

Григорий Ревзин - Новое время


   В классическом искусстве тема, которая называется vanitas, размышление о тщете всего сущего, передается через рассматривание черепа, карнавальных масок или руин — это помогает сжиться с мыслью о смерти. Для времен постклассических ту же функцию выполняет чтение старых газет. Я несколько механически просматривал наши газеты за июль 1914 года — искал, как мы отозвались на убийство Жана Жореса. Это был такой большой французский политик, пацифист, его застрелили в кафе, через неделю началась Первая мировая. Ничего эта аналогия не проясняет — просто убили и все, убийцу оправдали как укрепляющего национальный дух, через 20 лет его расстреляли испанские республиканцы за шпионаж в пользу франкистов. Я читал статьи рядом, наткнулся на репортаж с дебатов по поводу устройства Всемирной выставки в Москве. Там, знаете, так все выступают за, против, умно, много аргументов, сельскохозяйственный отдел, технический — интересно все было придумано. И даже в связи с войной рассуждают, что вот как раз в 1917 году она закончится и будет очень правильно устроить выставку — надо же и на других посмотреть, и себя показать, как оно все будет, после войны-то. Это немного напоминает курицу, которая бегает уже после того, как ей отрубили голову, только тут наоборот — голова думает уже после того, как ее отрубили. Война уже вот она, а еще не о ней думается.

Трудно сильнее убедиться в тщете мысли вообще, чем следя за ее движением в уже отрубленной голове.

Нет, вообще-то у Бориса Немцова смерть красивая. Идешь молодой, сильный, по открыточному пейзажу — мост, река, Кремль, Красная площадь, собор, рядом с тобой невероятная красавица — и это последнее, что было. Не как Сталин — лежать на полу с инсультом в собственной моче и блевотине, полсуток ожидая, пока челядь решится войти и переложить на диван, чтобы уж там доподохнуть. У него же могла быть и такая судьба — мог стать преемником — но другому, видать, уготовано. А ему... Помните, как у Пушкина в самом начале драмы появляется Моцарт и говорит Сальери:
Представь себе... кого бы?
Ну, хоть меня — немного помоложе;
Влюбленного — не слишком, а слегка —
С красоткой, или с другом — хоть с тобой,
Я весел... Вдруг: виденье гробовое,
Внезапный мрак иль что-нибудь такое...
Ну, слушай же.
И Сальери слушает, и произносит: «Ты Моцарт бог, и сам того не знаешь».
Невольно позавидуешь.
Но тот, который его убил… Что очевидно всем — это такой парень с фантазией, со вкусом к аффектации. Ведь Немцова как ни убьешь — все равно будет заметно, чего, кажется, куражиться. Но нет, он — на виду у Кремля, рядом с ментами, на глазах у ФСО, на глазах у наружки, что за Немцовым ходит, под камерами. Так придумал, чтобы шикарно грохнули и на белой тачке уехали. Ровно «Сибирского цирюльника» снимают — и со всеми службами согласовано, все печати-подписи получены, и кому положено, лично наложил резолюцию: в день вежливых зеленых людей, в 23-15, ментам не двигаться, белые иномарки по Ильинке-Варварке не досматривать, ФСО в камеры не смотреть, наружке отстать, любоваться кремлевскими звездами, ответственность по координации возложить на... Так, чтобы самому последнему дураку было понятно — не кустари работают, не частники. Нечто вроде полония для Литвиненко, только в эпоху, когда главным атрибутом государственности оказался не ядерный потенциал, а «Первый канал».
Александр Морозов заметил, что это убийство выгодно всем — и Путину, и Порошенко, и Госдепу, и ДНР, и белоленточникам, и антимайданцам, и ястребам, и голубям — вообще всем — для каждого оно является демонстрацией его силы. Силы убивать, как хотим, или силы собирать всех, кто не хочет так жить, — не важно — важно, что силы. Правильно заметил, и рассуждения «кому выгодно» поэтому не имеют в данном случае смысла. Всем выгодно. Но тогда это игра на резкое обострение, так, чтобы каждый дошел до остервенения. Что-то вроде снайпера на Майдане, который то по ментам пальнет, то по оранжистам, чтобы уже проснулись что ли, а то какие-то вялые.
Это интересно, потому что вроде и так остренько. Боинг, обвал рубля, мусорный рейтинг, санкции, страна-изгой, убитых уже полсотни тысяч — столько, сколько вышло на траурный марш. Вроде не требуется обострять-то. Но тот парень, который все это ставил, — он так не думает. Наоборот, по его мерке что-то все шипит, дымит, а не разгорается. Надо бы керосинчику плеснуть. И плеснул.
Знаете, весь этот год было ощущение, что можно как-то вернуться. Нет, ну а чего — прекратить бессмысленную бойню на Украине, где нам же ничего не надо, договориться как-то с Западом, глядишь, экономика стала бы выправляться, Крым… ну подвесить как-то вопрос, мало ли, вон Северный Кипр там или какое Макао, нет, сложно конечно, но в принципе же можно. Самые умные, гуманисты, экономисты, политологи — они весь год, само собой, разоблачали, негодовали, требовали, но все немного с привкусом совета. Мол, остановись, одумайся, это почти невозможно, но я сейчас расскажу тебе, как. За всем, что произошло в этом проклятом году, еще маячила волшебная даль восстановления нормального состояния.
А убийство — это такая вещь, что все, назад нельзя. Был человек, и он — все, он больше не придет на «Эхо», не поедет в Африку, не позовет на митинг, не встретится в гостях у общих знакомых. Он больше не улыбнется. Он никогда не перейдет этот распроклятый мост.
Что впереди, более или менее понятно.

Знаете, вот вчера на траурном шествии много было людей, и лица хорошие, умные — но там не было ярости. 

В Париже на марше по Сharlie Hebdo ярость была, а тут опустошенность. Леонид Парфенов точно вспомнил Вертинского: «…и пошли по домам — под шумок толковать,что пора положить бы уж конец безобразью, что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать». У нас есть тысяч сто, наверное, очень современных, очень знающих людей, которые хорошо понимают, как должно быть правильно, но они вовсе лишены веры, что что-нибудь можно сделать. У нас есть тысяч десять людей с большими состояниями, они каждый день теряют по сотне тысяч долларов, они умеют делать большие вещи — но они ничего не делают. Никто из них не пришел вчера на марш. Они могут говорить друг другу, что вот это же просто маньяк с бритвой у горла и вся страна у него в заложниках, но никто даже не начинает обдумывать, как ее спасать. У них паралич воли от страха за деньги.
А вот этот парень, который убил Немцова, он же не просто так, уныло ликвидировал. Нет, он же креативит, ставит шоу. Его же прет, у него фарт, фантазия, будущее его пьянит и манит.
Это случайность, что в 1917 году победил именно Ленин. Могли победить левые эсеры, могли анархисты — не важно. Важно, что консолидация общества произошла в той точке, на том уровне ценностей, где пьяная матросня смыкается с городским люмпеном. И сейчас не важно, как именно будут называться те силы, которые придут — тот вариант национализма, этот, гэбуха, «хирурги», добровольцы, вежливые люди — все это одно и то же. Так ли, эдак — это консолидация маньяков с бритвами.
И не вокруг Путина, Путина самого эта воронка поглотит. Ему предъявлен ультиматум. Сказать, что государство здесь не причем, после того, как это было сделано, — это все равно, как рассказывать, что Литвиненко сам вырастил полоний в пробирке. Нет, либо ты с нами грохнул Немцова и нас прикроешь, либо будешь бороться со стулом, на котором сидишь, и тогда тебе место на свалке. А если прикроешь, то потом место тоже на свалке, потому как зачем ты нам нужен, если уже прикрыл. Не знаю, почувствовал ли он смертельный укол, или нет, не представляю, как из этого можно выбраться, да и не интересно.
В 2012 году Борис Акунин написал, что исторически Путин обречен. Ну исторически-то да, но история — штука долгая. Исторически и этот парень, который убил Немцова, обречен, у них ничего не выйдет, они оставят разоренную страну, хаос, из которого придется заново выбираться. Но это исторически, а в реальном времени мы погружаемся в него, и не видно ни одной силы, которая могла бы этому противодействовать. Только ребята, которые подливают керосину в огонь. Все, нормальный мир уже кончился. Мы по инерции проживаем отрезок перед началом другого времени.
И это интересно, потому что не понятно как — я, ты, мы — его проживем.

Это как оказаться перед Большим террором, перед блокадой, в Париже накануне оккупации — не знаешь, что из тебя родится. 

Может, людоедом станешь, палачом, может шлепнут, может выживешь и будешь думать, зачем? И это сейчас представляешь, зачем, а там, после, будет уже совсем по-другому.
Впрочем, это все мысли в уже отрубленной голове. Их будет странно перечитывать потом, когда все это — стрельба на улицах Москвы, горящие здания, конец Путина, новые отморозки в Кремле — уже случится. Все такого рода тексты пишутся, чтобы заговорить реальность, чтобы этого не было, но как этого избежать, уже не понятно. А когда все случится, заговоры против покажутся смешными. Покажется странным, как много было еще старых мыслей, инерции, да и вообще не поверится, что все началось с расстрела Немцова.
А началось.

прими начальничек подарок

прими начальничек подарок
на праздник вежливых людей
пацанский, чёткий, без помарок
и нам в ответку порадей

мы не из тех кто ждёт приказа
нам дашь намёк движеньем глаз -
и друганам покатит маза
а пулю словит пидарас

никто не видел наши лица
врагу всегда заходим в тыл
и чтобы долго не светиться
пиф-паф, в авто - и след простыл

нам за работу платят налом
и не скупятся на нули
доверься профессионалам
а сам отчизною рули

веди её крутой дорогой
в неописуемую даль
казну дели рукою строгой
и плетью умножай мораль

а кто попрёт на власть, окрысясь
а кто поднять посмеет крик
про крым, донбасс, или про кризис
тот будет наш, прости, старик

пробьём сначала по прослушке
потом начертим путь стрелка....
ты кстати сам у нас на мушке
но ты не ссы
не ссы пока

Александр Елин

пятница, 27 февраля 2015 г.

Мать Немцова: «Когда ты прекратишь ругать Путина? Он тебя убьет!»

https://img-fotki.yandex.ru/get/4805/19902916.21/0_db268_201ffe75_XXL


— Мою дорогую мамочку зовут Дина Яковлевна Эйдман, в марте ей, дай Бог, исполнится 87 лет, — рассказал мне Борис Немцов. — Она заслуженный врач-педиатр, уже давно на пенсии, но до сих пор интересуется всем, что связано с медициной. Она прожила очень тяжелую жизнь: во время войны, будучи школьницей, рыла окопы, потом воспитывала двоих детей. Сейчас я живу в Москве, а мамочка в Нижнем Новгороде, одна, но поживает она отлично. У нее седых волос меньше, чем у меня, у нее нет склероза, она в абсолютно здравом уме и ясной памяти. Обсуждаем с ней успехи моих детей и ее внуков. О политике с мамочкой тоже поговорить очень любим. Она категорически против того, что происходит на Украине, считает, что это катастрофа и полный кошмар. Но больше Украины ее волнует Путин. Всякий раз, как я ей звоню, она причитает: «Когда ты прекратишь ругать Путина? Он тебя убьет!» И это на полном серьезе.
К ВВП она относится, естественно, очень плохо — я же ее сын, в конце концов. Мама меня всегда приучала к тому, что надо отстаивать свою точку зрения, быть независимым и самостоятельным. На свою голову меня таким воспитала, а теперь возмущается, что я ругаю Путина, который пытается у нас с вами отобрать свободу. Она реально боится, что он меня может убить в ближайшее время из-за моих выступлений — как в реальной жизни, так и в социальных сетях. И это, повторюсь, не шутки: она умный человек. Она очень этого боится. Она и за Ходорковского (его она видела еще до посадки и дружит с ним) с Навальным очень переживает, но за них не так сильно, так как она все же моя мама, а не их.
— Интересно. А вы после таких вот разговоров с мамой стали опасаться, что Путин может вас в ближайшее время убить лично или через посредников?
— Вы знаете, да... Немного. Не так сильно, как мама, но все же... Но все же я не так сильно его боюсь. Если бы я боялся очень сильно, то вряд ли возглавлял бы оппозиционную партию, вряд ли бы занимался тем, чем занимаюсь. Передавайте, кстати, от меня и мамочки привет Дмитрию Быкову.
— Спасибо, передам. Надеюсь, все-таки здравый смысл восторжествует и Путин вас не убьет.
— Дай Бог. И я надеюсь.

http://sobesednik.ru/politika/20150210-boris-nemcov-boyus-togo-chto-putin-menya-ubet

Невзоров - У меня Савченко вызывает восхищение и преклонение.

Александр Невзоров





http://echo.msk.ru/programs/personalno/1500144-echo/

четверг, 26 февраля 2015 г.

Открытое письмо Владимира Войновича президенту России



http://eser21.ru/20b87ba.jpeg

Открытое письмо Владимира Войновича президенту России

Господин Президент!
Если молодая украинская героиня Надежда Савченко умрет в российской тюрьме от голода, это, может быть, никак не оскорбит чувства вашего электората. Но вам следует подумать о том, какое впечатление это произведет на мировое общественное мнение. Вполне возможно и легко предсказуемо, что оно отреагирует на это даже острее, чем на присоединение Крыма и войну в Донбассе. Люди так устроены, что иногда смерть одного человека потрясает их больше, чем гибель сотен на поле боя. Отношение к вам за пределами нашей страны и сейчас незавидное, но после смерти Савченко вам лучше будет не появляться в столицах западных государств. Толпы людей будут встречать вас оскорбительными выкриками и швырянием в вас чем-нибудь дурно пахнущим. А имя Савченко станет нарицательным. О ней будут слагать легенды, писать книги, снимать фильмы и называть ее именем улицы и площади.
Пожалуйста, не позорьте лишний раз себя и Россию и не допустите гибели этой отважной женщины.
Судя по вздорности обвинений, которые ей предъявлены, она должна быть просто освобождена.

Владимир Войнович
Москва,
25.02.15

http://nadezhda.openrussia.org/

пятница, 20 февраля 2015 г.

четверг, 29 января 2015 г.

Как люди реагируют на динамику разгона "Теслы"

Жительница Смоленской области обвиняется в госизмене в пользу Украины

 https://pbs.twimg.com/media/B8hRMBfCMAA-Q0l.jpg

Против жительницы Смоленской области возбуждено уголовное дело по факту государственной измены в пользу Украины.
Светлана Давыдова в апреле 2014 года обратилась в украинское посольство, рассказав, что соседняя с ее домом военная часть опустела и солдаты могли быть направлены в Донецк. Сейчас она находится в СИЗО «Лефортово».

То есть ФСБ признает, что солдат отправили воевать на Донбасс.
Подробнее
: http://www.kommersant.ru/doc/2656046


Подробности этой истории Радио Свобода рассказал муж арестованной Анатолий Горлов